Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 94 – Сергей Трифонов

— А музыку как слушает, с патефона, пластинки крутит?

Дед вновь приложился к чекушке, угостился милицейской папироской и, разомлев, ответил:

— Не, не с патефона. Нету у него патефона, а есть большой такой, блестящий и красивый ящик, тюляфуркеном зовётся.

— Телефункен, наверное? – уточнил молодой Глазьев.

— Может, и так, не упомнить мне. Он шибко Бутвяхина уважает, музыку евоную, Бютвяхина того.

— Бетховена, что ли? – засмеялся Глазьев.

— Может, и он, не упомнить мне.

— А как же он радиоприёмник-то слушает, – продолжал допытывать Иванов, – антенна ведь нужна, иначе никак?

Старик сделал хитрое лицо, ткнул корявым пальцем в небо.

— Так идь, имеется она. Из избы прям на крышу пружинка медная у него выведена, оттого и музыка хороша.

— А как он сам, Иванов этот, – горячился молодой Глазьев, но, поймав осуждающий взгляд начальника, взял себя в руки, – старый, молодой, толстый, худой?

Восьмин допил остатки самогонки, спрятал пустую бутылочку в карман, не спеша свернул огромного размера козью ногу с крупно нарубленной махоркой, закурил. Столб вонючего дыма окутал двор. Старик не спешил с ответом.

— Фу ты, чёрт хромой, – рассердилась Семёновна, – отвечай, когда тебя спрашивают! Надымил тут на всю округу, будто паровоз какой.

Старик вновь хихикнул, обратился к Иванову:

— Не, мужик он не старый, годков, думаю с полсотни или того менее. Ростом высок, не менее двух аршин с десятью вершками, не толст, но крепок. Он своим кулачищем доску пятидюймовку одним ударом ломает.

Милиционеры переглянулись. Иванов, чуть отведя в сторону Глазьева, шепнул ему:

— Давай, друг любезный, садами – огородами, выдвигайся к этому любителю музыки. Но, гляди, тихо и незаметно, к дому не приближайся, жди меня.

Когда Глазьев ушёл, старик спросил:

— А что, участковый, и ты, Семёновна, пошли ко мне в хоромы, похарчуем? Время-то обеденное.

— Да у тебя и жрать-то нечего, – фыркнула Семёновна.

— Ан, не скажи, цельный чугунок молодой картошечки сварен. Да с солёными огурчиками, да с ентой, как её, мать ети, свинчюной, – пальчики оближешь. Ну и маленькую имею в заначке. Пошли, служивый?

— Ветчина от художника? – спросил Иванов.

— Дак ить, откеда ж ещё? От его, милого. – Старик поднялся и медленно поковылял в избу.

Иванов был голоден, но есть у старика не собирался, время поджимало. Он опасался, уйдёт шпион и унесёт важную тайну. Надо было срочно брать его. Брать живым и невредимым. Он последовал за стариком в избу. Семёновна, попрощавшись, ушла к себе.

Ветчина оказалась немецкого производства. На наружной стороне дна полукилограммовой жестяной банки было выбито: Инстербург – 1939. Иванов спросил:

— У тебя, отец, есть пустая банка от ветчины?

Восьмин, покопавшись в углу, выставил порожнюю вымытую банку, в которой хранил рубленую махорку. Иванов спрятал её в свой вещмешок.

— Вот что, отец, потом пообедаем. Веди в дом художника.

Старая изба стояла в стороне от главной улицы села, на пригорке. Её окружал пустырь, заросший лопухами и мелкой порослью ивняка. Незаметно подойти к ней не получалось. Когда Иванов с Восьминым поднимались по тропинке к забору, из-за низкорослых кустов вышел Глазьев, указывавший стволом карабина на крышу избы. Там, ближе к печной трубе, был закреплён высокий крест из досок, обвитый проволокой. Проволока, скрученная в спираль, спускалась по стене избы и уходила в просверленную дыру рядом с форточкой окна. Жилец, пользуясь безграмотностью сельчан, даже не скрывал антенну.