Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 96 – Сергей Трифонов

Художник вынес с кухни дышащий паром чёрный от сажи чайник, затем большой заварной чайник, расставил на столе чашки с блюдцами.

— Прошу к столу, – широким жестом с улыбкой он пригласил гостей.

Гриня-хромой немедленно уселся и уставился на хозяина жалобным, просящим взглядом.

— Дык, енто, Иваныч, – промямлил он, – чай не самогон, много не выпьешь.

Художник вытащил из-под стола бутыль мутноватого самогона и налил деду полный стакан.

— А вы будете? – спросил он участкового.

— Нет, спасибо. Так сказать, при исполнении, – улыбнувшись, ответил Иванов и без предисловий спросил: – Иван Иванович, говорят у вас телефункен имеется?

Иванов заметил, как дрогнула рука художника, державшая заварной чайник. Не поднимая глаз, хозяин ответил:

— Имеется. Из Ленинграда привёз. Музыку люблю.

— И разрешение имеете?^[9]

— И разрешение имею. Показать?

— Будьте любезны.

Художник, также не поднимая глаз на участкового, медленно направился к спальне, вошёл, затворил за собой дверь и чем-то слегка громыхнул. Послышался звон разбитого стекла, громкая возня, стук дерева о дерево. Иванов бросился к двери комнаты, но она оказалась запертой изнутри. Он увидел в окно, как художник, выпрыгнувший из разбитого окна, побежал от дома в сторону реки, держа в правой руке немецкий автомат.

Иванов выскочил из избы, крикнул Глазьеву:

— Наперерез ему давай, беги наперерез!

Сам же помчался вслед диверсанту. Метрах в пятидесяти от речки художник, заметивший бегущего наперерез к нему второго милиционера и понимая, что до реки просто так не добраться, спрятался за сломанной телегой и выпустил очередь из автомата по Глазьеву. Иванов остановился и с колена открыл огонь из карабина. Краем глаза он заметил, как быстро бежавший Глазьев вдруг будто на что-то наткнулся, развернулся боком, по инерции пролетел несколько метров и, выронив карабин, свалился в траву. Иванов растерялся, раздумывал что делать: брать шпиона или бежать к явно раненному Глазьеву. А художник тем временем перенёс огонь на участкового. Пули выбивали землю совсем рядом, словно шершни, противно жужжали, сбили фуражку. Иванов почувствовал на лбу и виске что-то влажное, обтёр ладонью, увидел кровь. Но боли не было, только слегка саднило. Он несколько раз перекатился, укрылся за кустом дикой смородины. Шпиона, конечно, надо было брать живым. Но Иванов понимал, один он не справится, и посылал пулю за пулей под телегу, туда, где ворочался художник.

Вставляя новую обойму в карабин, Иванов услышал выстрелы. Бил Глазьев, лёжа, укрывшись за какой-то гнилой колодой. «Жив, жив, парнишка!» – обрадовался Иванов.

Художник, оказавшись на линии огня расположившихся под прямым углом милиционеров, понимал, выскочи он из-за укрытия, срежут сразу. А до речки-то рукой подать. Один рывок – и он там, в воде. Он стал ждать, пока у милиционеров закончатся патроны. И сам не стрелял, тихо наблюдал.

Патроны закончились быстро. Милицейские карабины замолчали, опустели и барабаны наганов. Художник поднялся во весь свой богатырский рост, весело крикнул:

— Капут вам, товарищи! Капут! Но я человек благородный, в безоружных не стреляю. Живите пока. До скорой встречи. Оревуар! – Он с улыбкой помахал рукой и скорым шагом направился к реке.

Слева, со стороны старой бани, звонко хлопнул один-единственный выстрел. Иванов понял, били из карабина, увидел, как шпион упал на колени, обеими рукам схватился за левое бедро и дико завыл.