Онлайн книга «Пощёчина генерал-полковнику Готу»
|
Когда отворили калитку и вошли во двор, Иванов приказал Глазьеву: — Дверь открывается налево. Встань слева от неё, за углом, приготовь оружие. В случае чего, бей только по ногам. Деду же сказал: — Иди, отец, позови художника, познакомиться хочу. Восьмин, шаркая ногами, поплёлся к дому. Было жарко и душно. Солнце нещадно выпаривало влагу из напоенной дождём земли. Иванов снял фуражку, вытирал платком потные шею, лоб, щёки. Противно холодили катившиеся по спине струйки пота, промокшая под кителем рубаха прилипала к телу. Он передёрнул плечами, надел фуражку, поправил кобуру на ремне, снял с плеча карабин, подошёл к крыльцу. Дверь со скрипом отворилась, на крыльцо вышел высокий, крепко сбитый мужчина. На нём была клетчатая фланелевая рубаха и армейские хлопчатобумажные бриджи, заправленные в начищенные до блеска яловые сапоги. Большая голова, некрупный лоб, охваченный с висков коротко стриженными каштановыми волосами, выбритые щёки со здоровым румянцем, мясистый нос, маленькие уши, тяжёлый, чуть выдававшийся подбородок. Рукава заляпанной краской рубахи засучены. Он оттирал тряпкой краску с крепких рук, скорее принадлежавших боксёру, нежели художнику. Взгляд голубых глаз цепок и холоден, но выражение лица тренированно приветливое. «Серьёзный мужчина. Лет примерно сорок пять, – быстро оценивал ситуацию Иванов, – хорошо подготовленный, физически очень сильный. Сегодня явно не рисовал, краску спешно набросал на рубаху, уж больно много краски, так не бывает. Сапоги блестят, собрался, видимо, куда-то. Да и сомнительно, чтобы дома в сапогах творчеством занимался. Правый карман бриджей сильно оттянут вниз. Похоже, там пистолет. Нам с Глазьевым его не скрутить, больно здоров. Надо что-то придумать». — А-а! Григорий Алексеевич! – зычно произнёс художник. – Здравствуй, здравствуй! А это кто с тобой? — Будь здрав, Иваныч! Дык енто наш участковый Иванов, однофамилец твой. По сёлам и деревням ездит, фулиганов ловит. Художник спустился с крыльца, протянул Иванову руку, очень крепко пожал. — Иванов Иван Иванович, член Союза художников СССР, – говорил он приятным баритоном, на чистом языке, без акцента, в голосе не слышались нотки волнения. – Снял вот дом и нахожусь, так сказать, на пленэре, пишу здешнюю чудную природу. Он хлопнул себя по лбу. — Чайник же у меня кипит! Пошли в дом, угощу вас отличнейшем чаем, прямо из Абхазии привезён. Центральную часть большой комнаты занимала свежепобеленная русская печь, своей монументальностью придававшая избе праздничный вид. Справа, за занавеской в синий горошек, располагалась кухня, а слева была дверь, видимо, в спальню. Повсюду чистота и порядок. Слева, у окна, стоял мольберт, а на нём – свежезагрунтованный холст с грубым подрамником. Рядом – маленький столик с красками, кистями, какими-то баночками, скляночками, пузырьками… На полу, в углу, к стене прислонились готовые работы: несколько пейзажей, натюрмортов, в том числе и тот, о котором говорил Гришка-хромой, – крупные, красноголовые подосиновики в красивой корзине. К подоконнику правого окна, выходившего на улицу, прижимался большой стол, сработанный из толстых строганых досок и покрытый лаком. В маленьких корзиночках, аккуратно расставленных на столе, желтели сушки, печенье, лежал белой снежной горкой колотый сахар, поблескивали фантики каких-то конфет… |