Книга Дефект всемогущества, страница 103 – Фёдор Шилов

— Ну да. Море по колено, тянет на подвиги, рвёшь былое напропалую; потом наступает стадия, когда ты злишься и демонстрируешь всем несносный характер, всё внутреннее, накопленное за годы дерьмо, и тебе кажется, что всё это должно быть съедено в пылу общей пьянки. Но ведь хмель уже подвыветрился! А потом наступает пробуждение, похмелье, ложное осознание, что жизнь рухнула и что зря ты вчера наговорил лишнего, велел больше никогда не появляться на порог старым друзьям, разбил любимую кружку. И коришь себя за то, что с кем-то на двоих у тебя было общее веселье, общая боль, общие глупости, которые теперь, наутро, в чаду головной боли, в дыму обыденности, кажутся стыдными и неопрятными. И самое главное сейчас – не разрушить то, что связывало вас во время праздника, и только от вас зависит – продлится ли он! Превратятся ли будни в один сплошной фестиваль, или всё померкнет, и даже светлые даты будут похожи одна на другую.

Я слушаю, и мне хочется позвонить в неизвестность. Я готов с первой же попытки угадать номер неуловимой возлюбленной, о которой не знаю ничего, даже имени. И первое, с чего я начну, – закричу в трубку: «Хватит дурачиться, давай знакомиться и любить по-настоящему, встречаться, обмениваться сказками не вслепую, как сейчас, а наяву, ведь здорово не только рассказывать их друг другу, но и рисовать вместе, бок о бок!»

Меня вдруг царапает – «друг другу». Нет никакого «друг другу». Есть «я – ей»!

Я заедаю внезапную горечь пирогом. Он остыл, и можно почувствовать вкус, вязкое варенье обволакивает язык, будто хочет, чтобы в этот момент я не чувствовал ничего, кроме аромата ревеня. Сладкая анестезия.

— Тебя манит таинственность, – завершает мама, – и я склонна полагать, что ты всё же что-то путаешь, сынок. Человека всегда привлекает фигура в чёрном, но только до тех пор, пока покров тайны не сорван. Нагое тело, само по себе, мало кого интересует.

Я ем и пью. Мама сидит напротив, облокотившись руками о стол, и с улыбкой смотрит, как исчезают куски пирога. Мне нравится и чай, и выпечка, и тишина её уютной квартиры, и откровенность моя сейчас мне тоже по душе. Мама это чувствует.

— Кстати, о таинственности! – вдруг она становится серьёзной. – Я думала о фотографиях с места убийства и пришла к выводу, что убийца – женщина.

— После финта с ноутбуком готов поверить чему угодно, но всё же интересно, как ты к этому пришла?

— Очень просто! На кухне – почти идеальный порядок, но разбросаны специи и разбит об пол стеклянный пузырёк с одеколоном.

— Лида сказала, что Серёга в панике от нехватки воздуха вскочил и, падая, смахнул всё добро с полок.

— Согласилась бы с этим, но подставки для банок навешены высоко над разделочным столом, случайно свалить ёмкости с перцем и гвоздикой, тем более все разом, проблематично. Не-фи-зи-о-ло-гич-но как-то, – изрекает мама по слогам и хихикает, словно не научное слово соскочило с её уст, а шарик по щелчку фокусника. – И потом! Ну что флакону с мужским дезодорантом делать среди разделочных досок? Таким образом убийца перебивала запах собственного парфюма! Мужчина, совершив внезапное преступление, не озаботился бы такими мелочами, а на продуманное злодеяние не пошёл бы, благоухая шипроподобной ерундой. Женщина же, увы, в любой ситуации остаётся женщиной. Помяни моё слово!