Книга Дефект всемогущества, страница 105 – Фёдор Шилов

Лида уже несколько минут сидит, застыв и глядя в одну точку. Словно рассказывает не свою историю, а начитывает какой-то закадровый текст, не отрывая глаз от «суфлёра». Голос её ровный и спокойный, и я надеюсь, что она не сорвётся и не заплачет. Такого она мне точно никогда не простит.

— А он писал. Сначала часто, много, пылко. Потом реже, но всё так же тепло. Просил вернуться, говорил, что изменится, остепенится, образумится, что всё будет хорошо. А я ревела перед монитором или молча глотала слёзы, слыша его голос в трубке, – через несколько недель я стала отвечать на звонки. Он был самым родным и близким мне человеком, к тому же я старше – ты в курсе. Но сдаваться я не собиралась. Гордая стала, решила припомнить все обиды. В самые сентиментальные моменты говорила себе: «Опомнись, дура, неужели забыла, как он с тобой поступил тогда-то и тогда-то?» И злоба душила, и ненавидела его, и удаляла смс и письма в Сети, не читая.

Постепенно он почти исчез, присылал открытки на Новый год, стихи на 8 Марта, песни на день рождения. Приглашал на свой, но я не ходила. Три года прошло, а боль не утихла. Каждый раз жадно ловила его строчки, его голос, его признания и… молчала. Думала, раз он не остывает, то так и буду для него на веки вечные необходимой и желанной – хоть так, хоть теперь… И сама себя стращала: «А вдруг это послание последнее? Плюнет на тебя, пошлёт к чёрту горделивую стерву и перестанет слать такие важные для тебя весточки?» Думала, потерплю до следующего письма и прощу, вернусь, постараемся начать сначала и в этот раз точно – навсегда! За несколько дней до смерти он прислал мне сообщение: «Сто лет человеческой жизни – это примерно пятьдесят миллионов минут. В мире 7 миллиардов жителей. Чтобы уделить каждому хотя бы минуту, потребуется больше 13 тысяч лет. Стоит ли тратить время на тех, кто нам не дорог и кому не дороги мы? Ли, а может?..» Он всегда так заканчивал свои послания: «Ли, а может?..» Мы оба знали, что «может», и оба знали, что действительно – может! И в тот раз я сказала себе: «Хватит, времени прошло достаточно, я больше не могу жить в страхе, что его пыл угаснет, что он уйдёт к другой, что я его потеряю». И я ответила на письмо. Впервые за эти годы. «Да, – написала я, – милый, может! Всё может!» И хотелось дописать «Люблю тебя», но даже в письме осеклась. «Завтра в шесть?» – «Послезавтра в восемь», – ответила я, но этого «послезавтра» не наступило, вернее, наступило, но без него, а значит, и без меня. Без нас…

И она плачет. Бесшумно и гордо, я начинаю понимать, что она плакала в течение всего повествования. Только раньше слёзы не текли из глаз, как положено, а сейчас текут – но это всего лишь детали. Она за жизнь научилась плакать без слёз.

Лида не пытается вытереть лицо. Она просто принимает как есть, что по её лицу катятся эти чёртовы слёзы, но смотрит в сторону, будто меня здесь нет.

— Прошлое, как и книги, нужно читать один раз, но с карандашом, чтобы как можно больше вынести полезной информации, а потом отложить навсегда! – заключает она. – Я заведу себе хорька или крысу, они хоть и неприятные, зато верны тому, кто кормит. Я, разумеется, не смогу полюбить их, но, боюсь, воспылать страстью к человеку тоже больше не сумею.

Она протягивает мне папку.