Книга Дефект всемогущества, страница 104 – Фёдор Шилов

— У Сергея давно не было постоянных любовниц. Хотя… Ира! Жена Игоря, которую Тимур заснял в момент секса с Ивлевым. Ой, прости за подробности!

Мама отмахивается и задумывается. Пока она думает, я вкратце пересказываю ей историю о создании компромата.

— А мотив? Месть? – Мама недоверчиво качает головой. – Муж остался, семья не распалась, за что ей мстить? Знать бы эту Иру получше… Хорошо, оставим озвученную версию и прикинем, нет ли других… фи-гу-ран-ток, – мама снова хихикает, её забавляет игра в сыщицу. Словечки она достаёт, будто детские рисунки из заброшенного в дальний угол чердака чемодана, – одновременно с гордостью и стеснением. – А вдруг мотив банален? Воровство? У Сергея ничего не пропало?

— Не знаю, – я пожимаю плечами, – я никогда не бывал в этой квартире прежде. Но… Вот чёрт! Не может быть! Лида! Она что-то спрятала в сумку, когда обыскивала спальню! А я, лопух, тогда не придал этому значения. Надо выяснить, во что она меня впутала! Неспроста ей понадобилась моя помощь.

Мама кивает. Последняя версия ей нравится больше.

Лидия смотрит на меня тяжело и прочувствованно.

Почему в присутствии этой женщины я превращаюсь в глупенького малолетнего мальчонку с ободранными коленками и грязными ушами? Даже если она сейчас скажет: «Да, это я убила Сергея», мне придётся извиниться, встать и уйти, признав своё поражение.

— Андрюш, – она наконец рассекает молчание чуть надтреснутым голосом. Он не дрожит, а именно где-то посреди «Андрюши» треснул. Уверен, собеседница сделала это специально. Маленькая трещинка придаёт звучанию усталость и отстранённость, с такими интонациями произносят обычно: «Голова ты моя садовая, горе луковое». Ласково, тепло и в то же время так обидно, словно ничего хорошего от тебя уже не ждут, возложенных надежд ты не оправдал и вообще ни на что не годен. – Если бы я хотела убить Сергея, я бы убила и не стала этого скрывать – не в моём характере. Если бы захотела вернуться и что-то забрать с места преступления, вернулась бы и забрала, не привлекая тебя, не бросая тень на плетень, не нагромождая никому не нужной лжи. Я большая девочка и умею отвечать за свои поступки. Нет, Андрюш, я не убивала свого бывшего мужа. Надеюсь, слова достаточно, чтобы ты поверил?

— Тогда что же ты спрятала от меня в сумку? – Я верчу в руках зажигалку, взятую с журнального столика. Лида сидит через стол в кресле, закинув ногу на ногу, и с интересом меня рассматривает. Её волнует вопрос: я такой храбрый или такой глупый, что явился и вот так напропалую обвинил её в убийстве? Ей сейчас, я знаю, хочется прочитать мои мысли. А моя главная задача – не дать ей этого сделать. Там совсем не то, что на лице. На лице – ярость обманутого компаньона, а в душе – чёрт знает что! Возможно, это называется робостью.

— Не спрятала, а убрала! Существенная разница, мой дорогой! И ты это видел и мог спросить меня уже тогда! – Она поднимается и отбирает у меня зажигалку, выходит из комнаты и возвращается с небольшой синей прозрачной папкой с белой кнопкой в центре. Совершенно обычной папкой, не стоящей того, чтобы долго её описывать. Лида бросает папку на столик и занимает прежнее положение в кресле.

Резкость кажется ей излишней, и она меняет тон.

— Андрей… Я любила Сергея. Очень любила. – Лида мажет руки светлым кремом из жёлтого тюбика. До меня доносится ненавязчивый аромат мёда. Она ставит тюбик на стол, я фокусирую на нём взгляд. Точно – мёд и молоко. Обвинённая мною в преступлении женщина долго совершает массажные движения, втирая крем в изящные кисти с тонкими длинными пальцами. – Серёжка никогда не был обыкновенным. С виду простым и в то же время непредсказуемым, необъяснимым, непонятным. Неоднозначным – ни в словах, ни в суждениях, ни во взглядах на жизнь. Умел не замечать колкости и остроты в свой адрес, прощать обиды. Но и обижать, к сожалению, тоже умел. Тонкий был. Ранимый, совестливый. По нему сразу было видно, что он с очередной какой-то потаскушкой спутался. Ходил прямо сам не свой, а потом обнимет меня нежно, в плечо поцелует, если в постели, или в шею, когда я у раковины посуду мою, прижмётся как-то по-детски и шепчет покаянно: «Ли, ну почему я у тебя такой? Ведь знаю, что люблю только тебя, и хорошо мне дома, и уютно, и тепло, и ты – мой самый надёжный тыл, а всё равно ищу несмышлёных игривых интрижек на стороне. Может, уйдёшь, а? Пока не поздно?» А мне больно, горько, и думаю, хорошо, что он там, со спины, а ещё лучше – если темно, я хоть зажмуриться могла или даже зареветь тихонько. Поначалу терпела, обещала любить всегда и любым, а потом стало невыносимо. Я больше не была ни женой, ни любимой. Так, подружкой для сплетен. Он не стеснялся, рассказывал о своих пьяных разгулах с Тимуром, посмеивался над его женой, которая, чуть что, сразу хваталась за тяжёлые предметы и кидалась в бой. «А ты у меня чудо, Ли, я так тебя люблю!» – завершал он всегда и целовал, будто глупышку-сестрёнку. Того и гляди сунет мне под мышку плюшевого медвежонка, подоткнёт одеяльце и будет сидеть рядом – пока не усну. Всё это было трогательно, я знала, что не потеряла его, что он со мной до сих пор. Но ведь я не была сестрёнкой! И однажды решилась! Собрала вещи и единым махом ушла. На письма не отвечала. К телефону не подходила. Мы с ним официально так и не развелись – я его видеть лишний раз не хотела, думала, так проще забыть.