Книга Хрустальная пробка, страница 17 – Морис Леблан

Это было почти уже сделано. Депутат задыхался. Люпен оглушил его ударом по подбородку; оставалось только убежать вместе с женщиной раньше, чем подымется тревога.

Обернувшись, он заметил, что женщина ушла.

Но она еще не успела уйти далеко. Выскочив из ложи, не обращая внимания на билетерш и контролеров, он побежал за ней.

Действительно, достигнув выхода, он заметил ее через открытую дверь. Когда он уже подходил к ней, она вскочила в автомобиль и задернула занавеску.

Он схватился за ручку и хотел потянуть. Но изнутри высунулся человек, который ударил его кулаком по лицу, не так ловко, но так же сильно, как он сам ударил Добрека.

Как он ни был оглушен ударом, он все-таки успел узнать этого человека и шофера.

Это были Гроньяр и Балу, друзья Жильбера и Вошери, его собственные, Люпена, помощники.

Вернувшись к себе на улицу Шатобриан и умывшись, Люпен больше часа просидел в кресле, как бы в забытьи. Впервые он столкнулся с предательством. В первый раз его товарищи по борьбе повернулись спиной к своему предводителю.

Желая чем-нибудь развлечься, он взял вечернюю газету. В отделе последних известий он прочел:

Дело виллы «Мария Терезия». Наконец-то личность Вошери, одного из убийц лакея Леонарда, раскрыта. Это бандит чистой воды, рецидивист, уже два раза под другими именами приговоренный заочно к казни за убийство.

Нет никакого сомнения, что так же будет раскрыто настоящее имя Жильбера, другого участника этого дела. Во всяком случае, дело очень скоро будет передано в суд.

В пачке газет Люпен нашел письмо. Заметив его, он вскочил: оно было адресовано Мишелю де Бомон.

— Ага, – воскликнул он, – письмо от Жильбера.

Оно содержало следующие слова: «Спасите, патрон! Я боюсь… я боюсь…»

«Бедняга, – думал Люпен, перечитывая утром письмо Жильбера. – Как он страдает!»

С первой же встречи он привязался к этому рослому, беспечному, жизнерадостному парню. Жильбер был предан ему настолько, что мог бы по первому требованию отдать за него жизнь. А Люпен любил его за прямоту, наивность, за его всегда прекрасное расположение духа и дышащее счастьем лицо.

— Жильбер, – часто говаривал Люпен, – ты честный человек. Я на твоем месте бросил бы это ремесло и сделался бы настоящим честным человеком.

— После того как это сделаете вы, я готов, – говорил, смеясь, Жильбер.

— Ты не хочешь?

— Нет, патрон. Честный человек работает, вертится как белка в колесе. Мне хотелось этого, пожалуй, когда я был маленьким, но меня заставили выбросить это из головы.

— Кто заставил?

Жильбер умолкал. Он умолкал всегда, как только касались его детства, и все-таки Люпен знал, что он очень рано остался сиротой и что он бросался во все стороны, меняя имена и профессии. Тут была тайна, в которую никто не мог проникнуть. Не удавалось ее раскрыть даже суду.

— Бедняга, – повторял Люпен. – Ведь из-за меня его там жестоко преследуют. Они боятся побега и торопятся закончить сначала следствие, потом суд, а потом поторопятся с казнью… Парнишке двадцать лет! А ведь он никого не убил и даже не участвовал в преступлении.

Увы, Люпену было известно, что это невозможно доказать и что нужно направить все свои усилия к другой цели. Но к какой же? Отказаться от погони за хрустальной пробкой?