Книга Муж стирал мне память. Жена орка по договору, страница 96 – Лилия Тимолаева

Его взгляд стал внимательнее.

— Тогда решишь, что делать с этим сама.

Я закрыла глаза.

Несколько недель назад именно такой ответ спас бы наш брак.

Возможно.

Или уже было поздно.

— Я вспоминала тебя после плена, — сказала я. — Сегодня. Как ты сидел на ступеньках и ждал, пока я сама подойду. Как спал возле кровати. Как отказался от зеркала, пока я не настояла.

Леонард молчал.

— Ты умел ждать моего решения.

— Да.

— Что произошло с тем человеком?

Он провёл пальцами по краю скамьи.

— Испугался, что однажды твоё решение будет не в его пользу.

— И поэтому перестал считать его решением.

— Да.

— Это чудовищно.

— Да.

Ни одного возражения.

Мне стало страшно от того, насколько сильно хотелось поверить, что он действительно понял.

Я провела здесь семь лет.

С Ортаном — несколько дней.

Да, два года назад у нас были три разговора, но даже они не могли сравниться с жизнью, которую я делила с Леонардом. Он знал, как я смеюсь, когда по-настоящему весело, как ругаюсь на плохие переводы, какое окно открываю первым утром, в каком месте оставляю закладку в книге. Я знала каждую складку его лица, привычку перебирать пальцами край манжеты во время сложных разговоров, то, как меняется голос, когда он устал.

А Ортан?

Ортан держал закрытый пакет.

Глупая мысль.

Несправедливая.

И всё же сегодня она болела.

— Ты можешь вернуть не только плохое? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, я говорю о том годе, который исчез кусками. Там ведь были обычные дни.

Он долго не отвечал.

— Были.

— Хорошие?

— Да.

Внутри что-то дрогнуло.

— Какие?

— Я не хочу рассказывать вместо памяти.

— Один пример.

Он подумал.

— Твой день рождения прошлой зимой.

Я нахмурилась.

— Я его помню.

— Утро помнишь. Вечер тоже. Между ними нет четырёх часов.

Я попыталась восстановить день.

Действительно. Завтрак. Подарок Леонарда — редкий словарь западного наречия. Потом работа в канцелярии. Вечером Эмма и несколько друзей за нашим столом.

А день?

Пустота, которую я никогда не замечала.

— Что там было?

— Мы уехали из города. Ты хотела увидеть старый мост после снегопада. Потом поругались.

— Из-за памяти?

— Да.

— И ты убрал весь день?

— Не собирался. Зеркало захватило связку вокруг выбранного разговора. Я понял позже.

Я почувствовала ярость.

— Значит, даже счастливое забирал вместе с тем, что мешало.

— Да.

— Что было до ссоры?

Леонард закрыл глаза.

— Ты заставила меня спуститься на лёд, хотя я сказал, что он выглядит ненадёжно. Потом сама испугалась треска и потребовала немедленно вернуться. Я смеялся. Ты заявила, что муж обязан поддерживать разумные страхи жены, а не пользоваться ими для развлечения.

Я увидела картинку так ясно, что на секунду показалось: помню.

Не помнила.

Но это были мы.

Могли быть.

— Ещё.

— Агния.

— Ещё один.

Он назвал весенний день, о котором у меня сохранилось только утро. Мы ездили выбирать подарок Эмме, два часа спорили в книжной лавке, потом Леонард купил мне старое издание орочьих баллад, которое я считала неоправданно дорогим. Вечером произошла ссора из-за моих записей, и несколько часов исчезли вместе с ней.

Чем больше он говорил, тем сильнее я понимала масштаб потери.

Леонард отнимал не только боль.

Не только доказательства.

Он вырезал из нашей жизни целые куски, внутри которых оставались смех, разговоры, работа, случайные прикосновения, возможно, сотни мелочей, делавших семь лет именно нашими.