Книга Вербы Вавилона, страница 50 – Мария Воробьи

И тогда Неруд взмолилась:

— О Нергал, бог внезапной, причиненной смерти! Все подвластно тебе, все трепещут перед тобой. Приди же ко мне, срежь меня, как красный мак! Жизнь больше мне не мила.

И что-то завозилось в недрах земли и воды, что-то сгустилось в воздухе, и пошел дождь, хотя не до́лжно быть дождю в это время года.

Что-то вдруг надвинулось на Неруд, овладело ею, и тело сделалось тяжелым – руки не поднять. И в ушах прогремел ответ:

— Я приду.

И тогда Неруд, печальная, горькая Неруд, которая, казалось, больше никогда не сможет обрадоваться, улыбнулась.

На исходе весны Шемхет обнаружила на руке родинку – ее прежде не было. Шемхет никогда не обращала большого внимания на свое тело: оно было так, пристанище для духа, вечно несытая утроба. Она знала, что его следует беречь, и берегла, но не любила его и не смотрела на него. Вот на тела умерших, что ей приносили, смотрела с нежностью и скорбью. Собирала их в последнюю из дорог с тщанием и любовью.

Шемхет встала, сердито одернула тунику, скрывая выступившую родинку, новое знание о теле. Это побудило ее сегодня посмотреться в зеркало, что висело в уборной храма.

Глядя на медную полированную поверхность, она увидала вдруг морщину на лбу.

— Что же, – сказала она себе, – так и должно быть. Это удел человека – стареть, хиреть, умирать, разлагаться.

И все же это задело ее больше, чем она думала. Неотвратимость смерти встала перед ней в очередной раз, но сегодня ярче и более зловеще, потому что касалась ее самой.

Жизнь Шемхет давно перестала быть черновиком, где много разного было возможно, а стала летописью: все определилось в девять лет, когда дед велел готовить Шемхет ко жречеству. Но поняла она это только сейчас, глядя в зеркало.

Тут мысли ее сделали круг и пришли к сестрам, к короткой жизни безымянного брата, и она, вспомнив про обещание, данное Неруд, отправилась во дворец. Она взяла с собой яд и черный отрез ткани, чтобы спрятать флакон.

Как прежде Шемхет медлила, так теперь торопилась, почти бежала – ей казалось, будто нынешний бег исправит ее преступное промедление.

Но все оказалось зря.

Возле входа в гарем дорогу ей преградил стражник.

— По воле царицы Неруд, тебе, жрица Шемхет, запрещено приходить в гарем. Понимая, что обязанности жрицы Эрешкигаль могут призвать тебя во дворец, царица не закрывает перед тобой ворот царского дома, но велит отныне и впредь не появляться здесь больше без весомой причины, – сказал он равнодушно.

— Но я ее сестра, – растерялась Шемхет. – Это какая-то ошибка. Она, наверное, имела в виду другую жрицу?

— Нет, она говорила о Шемхет, дочери царя Амель-Мардука.

— Да, это я, – медленно проговорила Шемхет, пытаясь осмыслить слова стражника.

Она отступила, повернулась было, чтобы уйти. Потом замерла на ступенях.

«Вот и хорошо, – сказал ей голос изнутри, – она не выпьет отраву. Ты не приведешь ее к смерти. И саму себя – ведь кого казнят, если она умрет? А если она потеряет плод, и все поймут, что это нарочно? Ведь не посмотрят, что ты жрица. Иди своей дорогой. Твоя совесть чиста. Ты не потеряешь сестру. Ребенок выведет ее из отчаяния. Она родит его и полюбит – она ведь так хочет кого-то любить! Ты не опоздала, ты пришла вовремя. Чтобы спасти и себя, и ее, и того, нерожденного».