Книга Вербы Вавилона, страница 52 – Мария Воробьи

Тогда она сказала:

— Я больше не хочу шить, ступайте все.

Они вышли с поклонами, и только одна рабыня задержалась в дверях – та, что следила за царскими нарядами и помогала Неруд одеваться. Но Неруд махнула ей, чтобы та тоже шла.

Дождавшись, когда все уйдут, она медленно присела рядом с крысой. Та смотрела на нее красными злыми глазками, безумными маленькими глазками. Неруд протянула руку, и крыса на нее запрыгнула. Неруд с большим трудом – живот усложнял движения – встала. Не отрываясь, она смотрела на серую шерстку, на маленькие коготки.

— Так вот ты какая, – сказала мечтательно Неруд, – моя смерть. Я думала, ты придешь ко мне пожаром или родовой горячкой, но не думала, что у тебя будут алые крысьи глаза…

Она подошла к окну и села в кресло, не отрывая взгляд от крысы.

— Нет, – нахмурившись, сказала Неруд, – ты не моя смерть. Как тебе убить меня? Ты пришла ко мне проводником смерти, но не самой смертью.

Крыса впилась ей в ладонь маленькими острыми зубками.

Неруд вскрикнула, затрясла рукой.

Крыса упала на пол, побежала проворно под кровать. Там только она почувствовала, насколько ей плохо. Болезнь, сидевшая в ней, вдруг настигла, охватила жаром, дрожью и болью все маленькое крысиное тело. И там, под кроватью, крыса и умерла.

А на кровати через несколько дней умерла Неруд.

Крысья смерть глядела на смерть человечью через дырочки в плетении кровати. Говорила: ты большая, я маленькая, но мы равны, ибо смерть есть смерть.

Милостив Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. Внезапно, как удар кинжала, разит он.

Жесток Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. На легкую смерть не щедр он.

Непраздная царица легла на ложе – умирать.

Но смерть встала в дверях ее комнаты и не хотела входить, а Неруд, царица Вавилонская – прежде белая лилия, ныне плод граната – встать и подойти сама не могла. Она скребла ногтями ложе и все хотела с него спрыгнуть, но не могла и головы поднять. Металась, как проклятая, и внутри нее метался маленький сын.

Она горела, сгорала заживо, заключенная в собственное тело.

Смерть смотрела на нее алыми крысьими глазами. Сквозь нее ходили асу, ашипту, жрецы, служанки, рабыни. Все трогали Неруд, все стояли с нею рядом, нисколько не боясь.

А Неруд казалось, что она покрыта красной слизью. Люди подходили, касались ее, и эта красная слизь переползала на них. Неруд хотела их отогнать, но была слишком слаба, и никто не мог разобрать ее хрипов.

Огромные черные нарывы вскочили у нее на шее и в паху.

И тогда люди поняли. И тогда люди испугались. Но было поздно, слишком поздно для них – красная слизь с ладоней перебиралась выше, росла стремительно, покрывала всего человека, не оставляя ни глаз, ни носа.

Человек ходил еще, но не знал, что обречен.

Неруд сухими губами – пить, пить, пить! – спрашивала у смерти, стоящей в дверях:

— За что? Я-то этого хотела, а их – за что? Они же никого не звали. Они же не хотели умирать. А теперь мне быть виновницей их смертей… Я не о том просила…

Никто не понимал ее хрипов и стонов, но смерть поняла и усмехнулась.

И Неруд, сгорающую в огне, вдруг прошиб ледяной пот. Она поняла, что смерть не избирательна, что смерть только рада была зову, что смерть намерена собрать большую жатву, прекрасную жатву среди людей, среди царского рода и что теперь, когда Неруд сама ее позвала, ее не остановит ни один колдун, ни один лекарь, ни один жрец.