Книга Вербы Вавилона, страница 53 – Мария Воробьи

Что же она, Неруд, наделала!

Она закрыла глаза, надеясь умереть во сне. Но не умерла. Смерть с крысиными глазами хотела, чтобы больше людей ее трогали, и чтобы больше людей покрывалось багровой, как царский цвет, слизью. А для этого Неруд требовалось не умирать еще какое-то время.

И Неруд продолжала жить, и Неруд продолжала метаться в огне, и жил внутри нее ребенок.

Как прозрачные, сделались для нее люди: сквозь багровую слизь она видела их кости, она видела их бьющиеся сердца, их ненасытные желудки, их длинные, извилистые кишки. Себя она тоже видела насквозь: тонкие вены, что гнали кровь, длинные кости, набухшие груди, уже полные белого молока. А еще Неруд видела сквозь свой живот ребенка.

Это был мальчик, маленький розовый мальчик с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах. Пальцами он касался живота и метался, как Неруд, метался в огне, и в огне сгорала его розовая кожа, и круглые глаза его с мукой смотрели на Неруд, на мать, которая призвала его смерть. Он был совсем, совсем живой – не чудовище, не урод, как она представляла себе все эти месяцы.

— Хватит! – умоляла Неруд, не в силах смотреть на него.

Она закрывала глаза, но веки тоже сделались прозрачными, и она не могла спать, она не могла не видеть ребенка. Она подносила к рукам ладони, но видела сквозь руки.

Он был так похож на ее братика – на того маленького братика, которого велел убить ее муж. Того братика, который прожил всего лишь пятнадцать часов, который застал ночь, утро, день – но так и не увидел вечера!

Силы покинули Неруд, и ненависть покинула ее. Пусть он сын Нериглисара, но он ее сын тоже, он почти уже живет!

Теперь она жалела, что призывала смерть не только себе, но и своему сыну.

Теперь она все отдала бы, чтобы он жил.

Теперь она его полюбила.

Она металась в горячке и боли, но никак не переходила в смерть, и сознание у нее было ясное.

Люди угадали, люди поняли, что царица больна, что царица заразна. Заходили к ней по одному, увешавшись амулетами, обложившись травами, твердя про себя заклинания.

Смерть смеялась их попыткам защититься.

Неруд плакала, и ее излившиеся слезы вскипали на горячих щеках. Она просила яда или кинжала и говорила с людьми, но они слышали лишь хрипы и стоны. С каждым днем их становилось все меньше, Неруд давно пора было умереть – уже умерли первые зараженные через нее. Но она все жила.

И утром пятого дня к ней пришла сестра.

Шемхет прошла через дверной проем, оглянулась и долго смотрела на него. Она не видела смерть, но почуяла ее. Потом она подошла и села рядом с Неруд, протянула руку, хотела положить ее на ледяной лоб.

— Нет! – захрипела Неруд, уворачиваясь от сестриной ладони. – Только не ты! Уходи! Уходи отсюда!

Она знала, что ее не поймут, потому что ее не понимали до этого. Но позволить умереть любимой сестре?

— Тише, тише, бедная, – сказала Шемхет, а на глазах у нее выступили слезы. – Я знаю, что у тебя черная смерть. Все знают. Я виновата перед тобой, но пришла не для того, чтобы это искупить, а просто потому, что ты моя сестра, и я люблю тебя. Я не боюсь черной смерти. Если мне суждено умереть – я умру. Но я буду с тобой все то время, что я нужна тебе.

— Нет, нет, нет, – металась Неруд, но Шемхет все же положила ей руку на лоб.