Книга Вербы Вавилона, страница 56 – Мария Воробьи

Но пока у Нериглисара было шестеро детей, и Намтар был самым младшим.

Он рос чудесным мальчиком, с нежными карими глазами, мягкой смуглой кожей. Хотя жрецы, сановники и воины говорили царю, что сын пошел в него – статью и крепостью, – Шемхет видела в его чертах Неруд. Это у Неруд были такие нежные и темные глаза, это у нее был такой аккуратный нос, даже ногти на ногах у нее были такие же.

Намтар был мал, он не мог запомнить Шемхет и плакал, когда она приходила. Она не могла приходить чаще, чем раз в неделю, а этого хватало малышу, чтобы забыть ее. Но она все равно ходила, и когда Намтар немного подрос, он начал узнавать ее.

Первое горе, связанное со смертью Неруд, – Шемхет сама ее обмывала, сама пела над ней песни, сама ее зашивала, сама хоронила, никого не подпустила! – ушло. И она смотрела на Намтара с большой любовью и светлой грустью, но знала, что со временем любовь приумножится, а грусть приуменьшится.

Мальчик рос, Неруд спала в своем гробу, Шемхет обмывала мертвецов – жизнь шла дальше, как безостановочно идет всегда, не замирая даже в моменты самого страшного горя, не проявляя никакого уважения к маленьким людям, раздавленным ее колесом. Вавилон рос. На южных границах было нехорошо. Дети рождались. Старики умирали. Сногадатели толковали сны. Крестьяне пахали и засеивали землю. Земля поглощала умерших и рождала хмель и ячмень. Собаки стерегли дворы. Птицы склевывали посевы и пели по утрам. Писцы вымазывались в глине. Строители тоже вымазывались в глине. Весь Вавилон – истукан на глиняных ногах – был. Стоял до поры до времени.

Но непрочным основанием была глина, пусть даже закаленная в огне, и не тысячелетия, не столетия оставались Вавилону, а годы.

С востока, из великой пустыни, с черных гор, пришел человек, одетый в лохмотья, и руки его были тонки, и ноги его были тонки. Он ходил по городу, заглядывал во дворы, заглядывался на людей, касался сочных фруктов на базаре. Раз ветер взметнул его плащ, и оказалось, что вместо рта у него широкий птичий клюв, а глаза большие и круглые, как у рыбы. А плащ его и не плащ вовсе, а шерстяные крылья.

Если бы здесь была Айарту, она, владеющая даром, своим ясным взором увидела бы его, нашла в закромах памяти его имя и, может, изгнала бы. Но Айарту умащивала маслами тело одного из сановников и не выходила на улицу два дня.

Еще три ашипту, равные Айарту по силе взгляда, могли бы различить демона. Но один из них в этот день женился, другой умирал, а третий пил в кабаке молодое вино – так, что не только демоны мерещились ему, и он не верил своим глазам.

А демон – Пазузу, демон голода, – долго ходил по Вавилону и становился все сильнее, и все сложнее будет изгнать его. И стал он так тучен, так силен, что и двадцать ашипту не прогнали бы его, и теперь роду людскому оставалось только терпеть пир Пазузу.

Пораженные ржой^[7], гибли посевы, не взойдя. Воды Евфрата вспенились, окрасились красным и сделались солеными, и рыба всплывала кверху брюхом. Вскоре река обмелела, обнажила камень, скрытый раньше в глубине. Он был не глиняный, а мраморный, и на нем была надпись на старом наречии, и воды Евфрата почти стерли ее. Писцы смогли прочитать слова, а прочтя, долго не решались рассказать, но потом рассказали.

Камень гласил: «Если видишь меня – плачь».