Книга Вербы Вавилона, страница 54 – Мария Воробьи

Рука была ледяная – или так только казалось Неруд? – и приносила облегчение. Безумно скачущие мысли Неруд немного успокоились, и она провалилась в сон без сновидений.

Когда она очнулась, то увидела, что сестра так и сидит рядом с ней, только рука, которая лежит на ее лбу, не правая, как раньше, а левая. И Шемхет была вся покрыта красной слизью, так прочно и плотно, как прежде никто не был.

И тут Неруд испугалась, что сестра умрет прежде нее, и ей придется смотреть на сестрину смерть, в которой она одна будет повинна. Она снова попыталась прогнать сестру, но та не уходила.

Тогда Неруд, измученная борьбой, горем и лихорадкой, снова уснула.

Проснулась она от судороги боли, которая прошла по ее телу. Ребенок бился в ее животе, а саму Неруд колотило, и она чувствовала, что конец ее приближается. В голове, как ни странно, было ясно.

Смерть, черная смерть с алыми крысиными глазами, подошла к изножью кровати.

— Я хотела бы, чтобы жил мой сын, – внезапно четко сказала Неруд и тяжело откинулась назад, запрокинула голову и больше никогда в своей жизни не открывала свои ясные глаза.

Смерть, вытянувшись длинно-длинно, словно крыса, выросла над кроватью, склонила свою вытянутую голову к лицу Неруд, на котором запали щеки, и осторожно обнюхала ее, но съесть еще не спешила.

Шемхет схватила Неруд за руку – рука холодела.

В ужасе смотрела она на сестру – та была неподвижна, вся неподвижна, вот только живот… Там билось живое, маленькое и хотело жить.

Ребенок, это ребенок Неруд. Это ее сын. Он жив, но сейчас тоже умрет вслед за матерью.

Вот сейчас он умрет.

Вот сейчас.

Но он не умирал. И тогда Шемхет, измученная, усталая Шемхет, которая чуяла уже, как где-то глубоко внутри поднимаются смертельные алые волны болезни, встала. Она больше не думала. Она ничего не чувствовала. Она знала только, что ей нужно сделать и – хвала пресветлой Эрешкигаль – как ей нужно это сделать. Она восемь лет разрезала мертвую человеческую плоть.

Шемхет достала священный кинжал Эрешкигаль. Этот нож предназначался для ритуальных убийств, для вскрытия трупов.

«Да как же я ее этим ножом, мою Неруд?»

Но она мертва. Она мертва.

Шемхет опустила нож на ее живот и сказала:

— Потерпи немного.

Она говорила так всем мертвецам, плоть которых терзал ее нож.

— Потерпи немного, я должна спасти твоего ребенка.

Кровь лилась ручьями, реками, океанами, Шемхет была покрыта кровью сплошь, руки ее скользили в крови, она и не знала, что в только что умершем человеке так много крови… что в Неруд так много крови…

Кто придумал так много крови?

Словно спелый плод граната, раскрылась перед Шемхет утроба сестры. Но ребенок, ее ребенок, был жив. Шемхет вытащила его, мокрого, скользкого, живого. Перерезала пуповину, выронила нож, прижала мальчика к себе крепко, надеясь, что ее тепло спасет его – от болезни, убившей его мать, от холода, от ненасытного зла этого мира.

И он закричал.

И с этим криком смерть, что стояла над изувеченным, распоротым телом Неруд, дрогнула. Будь здесь Айарту, она признала бы в смерти лик Нергала, бога крыс, неправедной войны, чумы – но ее здесь не было. Здесь была только Шемхет, обезумевшая от горя, прижимавшая к своей груди крошечного розового племянника.

Ножом, священным ножом смерти, был рожден этот ребенок.