Книга Вербы Вавилона, страница 88 – Мария Воробьи

Шемхет молчала. Она не знала, что сказать и надо ли что-то говорить.

Спустя некоторое время Айарту продолжила:

— Я спала и видела сны. Демонов, чудовищ, души мертвецов, следы богов. Они были страшными, особенно боги. Они стояли, черные исполины, над городами и молча смотрели вниз. Иногда зачерпывали людские души, словно воду, пили их. Я знала, что если смотреть на них, то можно ослепнуть. А если они посмотрят на тебя – ты сгоришь. Я знала, но все-таки смотрела. Огромный бог стоял над нашей маленькой деревней. Я потом думала, что это был Нергал, раз он ведает мором… Он смотрел вниз, а я закрывала глаза и молилась, чтобы он меня не увидел. Мне повезло. Я была такая маленькая и была ему неинтересна. Так я не сгорела. Хотя его взгляд часто подходил ко мне, и тогда я чувствовала жар. Или это был жар болезни? Не знаю. На третий день меня нашли люди, мор-то уже на спад пошел. Но там я уже во сне уснула, второй раз, и спала без сновидений. Теткина семья меня забрала, и она за мной ухаживала самоотверженно, не боясь заразиться. И не заразилась. Я скоро проснулась. Богов я уже не видела, а вот демоны и чудовища никуда не делись. Я орала, боялась в некоторые дома заходить – такие там чудища сидели на крышах. В чудищ помельче я кидалась камнями. А люди не знали, не видели. Думали, я помешалась, позвали колдуна. Он и сказал, что у меня дар. Но учить отказался. Тогда меня в храм Эрешкигаль отдали.

Тут она подняла глаза на Шемхет и мгновенно пришла в свое обычное состояние.

— Прости, я что-то заболталась. В общем, да, я переболела и потом начала все видеть. Вот так.

— Я не знала, – хриплым голосом начала Шемхет, закашлялась, и продолжила: – Я не знала…

Она запнулась, пытаясь найти слова, чтобы высказать все сострадание, ужас и жалость, что целиком завладели ей.

— Да брось, – сказала Айарту, – у всех своих бед хватает. Если бы ты мне рассказала свою жизнь, у тебя, думаю, она еще страшнее была… или будет.

— Почему ты так думаешь? – почти против воли спросила Шемхет.

— Вокруг тебя воздух темнее, чем вокруг меня.

И после этих слов они продолжили работать молча.

Она села у одной из колонн, не на самом видном месте – не желала, чтобы ее нашли в первую очередь. Мужчины проходили мимо. Она не надела никаких украшений, спрятала волосы, ей хотелось, чтобы они выбрали ее вслепую, случайно, побуждением богини.

Девушки в Доме Праха много дали ей с собой: изящных, тонких браслетов, золотых и серебряных, колец, серег – но Шемхет все это сняла и спрятала в складках туники. Ей хотелось быть чуть хуже, чуть проще, чтобы потом он – тот он, кто выберет ее – не пожалел. Чтобы потом залюбовался, хоть ненамного залюбовался.

Шемхет была – и знала это про себя – не красавица. Не страшная, в чем-то приятная, но на лицо слишком строгая, сухая. И оживала она не сразу и не со всеми, и улыбалась мало кому – вернее, когда-то давно много улыбалась, а потом разучилась. Отучила себя сама: опускала уголки губ, даже когда была весела.

Омывала однажды отца семьи, вошла с весеннего свежего воздуха, веселая, юная, сверкающая зубами, а там, под покровом дома, в котором поселилась скорбь – жена молодая, детей целый выводок. Старший – с белыми губами, даже младенец притих. Для Шемхет – третий покойник за день, она к нему и не приглядывалась, но для них… и Шемхет сделала большое усилие и разом проглотила свой смех, свою улыбку, свою радость – так, что и кончика не осталось. Стыдно ей стало. Жалко их.