Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
«После двадцати пяти лет моей поэзии в первых рядах русской литературы я за безумные непродуманные строки из моих черновиков, за прочтение моей поэмы под названием Погорельщина, основная мысль которой та, что природа выше цивилизации, сослан Московским ОГПУ в Нарым на пять лет. Глубоко раскаиваясь, сквозь кровавые слезы осознания нелепости своих умозрений, невыносимо страдая своей отверженностью от общей жизни страны, ее юной культуры и искусства, я от чистого сердца заявляю ВЦИКомитету следующее: «Признаю и преклоняюсь перед Советовластием как единственной формой государственного устроения, оправданной историей и прогрессом человечества!» «Признаю и преклоняюсь перед партией, всеми ее директивами и бессмертными трудами!» «Чту и воспеваю Великого Вождя мирового пролетариата товарища Сталина!» Обязуюсь и клянусь все силы своего существа и таланта отдать делу социализма. Прошу помилования. Если же помилование ко мне применено быть не может, то усердно прошу о смягчении моего крайне бедственного положения. ‹…› Все это спасло бы меня от преждевременной смерти и дало бы мне, переживающему зенит своих художнических способностей, возможность новыми песнями искупить свои поэтические вины. Справедливость, милосердие и русская поэзия будут ВЦИК благодарны». Но, увы, это покаянное послание к тем, кому предназначалось, в руки не попало, видимо, слишком опасно было тревожить советских небожителей. Оно осталось в семейном архиве Клычковых. Точно неизвестно, чье именно ходатайство изменило участь поэта. Возможно, это был Максим Горький, хотя он сильно недолюбливал «новокрестьянских» поэтов. Какие-то колеса со скрипом провернулись, 5 октября в Колпашево получили телеграмму из краевого управления НКВД в Новосибирске: «Согласно дополнительного распоряжения НКВД поэта Клюева из Колпашево в г. Томск направьте не этапом, а спецконвоем». Заметьте: не «ссыльного Клюева», а «поэта», не этапом, на котором недолго отдать богу душу, а спецконвоем. Кто-то здорово похлопотал за него. 8 октября 1934 года, когда уже заканчивалась навигация, Николая Клюева предпоследним пароходом препроводили в Томск – отбывать ссылку там. Четыре месяца мучений в Колпашеве позади, а впереди еще годы… Окаянные дни 24 октября Клюев пишет из Томска давней знакомой Н. Христофоровой: «Дорогая Надежда Федоровна. На самый праздник Покрова меня перевели из Колпашева в город Томск, это на тысячу верст ближе к Москве (ошибается, всего на пару сотен км! – О.Ш.). Такой перевод нужно принять за милость и снисхождение, но, выйдя с парохода в ненастное и студеное утро, я очутился второй раз в ссылке без угла и без куска хлеба. Уныло со своим узлом я побрел по неизмеримо грязным улицам Томска….Промокший до костей, голодный и холодный, уже в потемки я постучался в первую дверь кособокого старинного дома на глухой окраине города – в надежде выпросить ночлег Христа ради. К моему удивлению, меня встретил средних лет, бледный, с кудрявыми волосами и такой же бородкой человек – приветствием: «Провидение послало нам гостя! Проходите, раздевайтесь, вероятно, устали». При этих словах человек с улыбкой стал раздевать меня, придвинул стул, встал на колени и стащил с моих ног густо облепленные грязью сапоги. Потом принес валенки, постель с подушкой, быстро наладил мне в углу комнаты ночлег». |