Книга Русские поэты. Предсказанный уход, страница 160 – Олег Шаповалов

Скорее всего, Клюев описывает не то, что было, а то, что ему хотелось бы видеть на новом месте, фантазирует, видимо, еще и желая успокоить тех, кто тревожится за его судьбу.

В другом письме свое прибытие в Томск 11 октября он описывал совсем иначе:

«Постучался для ночлега в первую дверь: – Христа ради. Жилье оказалось набитое семьей, в углу сумасшедший сын, ходит под себя, истерзанный. Боже! Что будет дальше со мной? Каждая кровинка рыдает».

В Томске сменится несколько адресов его проживания, но везде будет одно и то же – теснота, духота, грязь, невыносимая обстановка. Больной, оборванный, голодный, безденежный Клюев, как тень, бродит по древнему сибирскому городу, в котором совсем нет уюта и почти нет хлебосольства.

Из письма В. Горбачевой (конец 1934 года):

«В Томске глубокая зима. Мороз под 40°. Я без валенок, и в базарные дни мне реже удается выходить за милостыней. Подают картошку, очень редко хлеб, деньгами от двух до трех рублей – в продолжение почти целого дня – от 6 утра до 4-х дня, когда базар разъезжается. Но это не каждое воскресенье, когда и бывает мой выход за пропитанием. Из поданного варю иногда похлебку, куда полагаю все: хлебные крошки, дикий чеснок, картошку, брюкву, даже немножко клеверного сена, если оно попадает в крестьянских возах. Пью кипяток с брусникой, но хлеба мало. Сахар – великая редкость. Впереди морозы до 60°, но мне страшно умереть на улице. Ах, если бы в тепле у печки! Где мое сердце, где мои песни?!»

Следующий, 1935 год пройдет все так же – в мытарствах, нужде, болезнях, напрасных надеждах на улучшение положения. Но настоящая беда начнет подкрадываться еще через год, в 36-м. Томским чекистам надо как-то отрабатывать свой хлеб. Но много ли славы стяжаешь за таким непыльным занятием – надзирать за ссыльными? Начальство требует усиления и ужесточения борьбы с «врагами народа», вскрытия их подлых дел и самого сурового наказания. А откуда этим делам взяться, если враги сидят тихо, как мыши, и ничего не предпринимают? Вот этот, например, Клюев Н.А. – ну к какому делу его подошьешь? Придумали к какому.

Голодный несчастный поэт в поисках пропитания обращался в местную церковь, приход иногда оказывал ему помощь. А не потрясти ли этот приход как следует? 23 марта 1936 года Клюева арестовывают и помещают в тюрьму. На него навешиваются статья 58/10 и статья 11 УК, выдвигается обвинение как участнику «контрреволюционной церковной группировки».

Клюева явно собираются подвести под расстрел. Но он настолько плох, настолько болен, что совершенно не пригоден к активному участию в следствии.

В апреле его помещают в тюремную больницу, где врачи констатируют паралич левой половины тела, тяжелый порок сердца и – самое неприятное для чекистов – старческое слабоумие. Много ли с сумасшедшего возьмешь показаний? Лечение больших результатов не дает.

4 июля Клюева освобождают из узилища и водворяют догнивать на прежнее место жительства. Смерть замахивалась косой всерьез, но слегка промахнулась.

В следующем году ошибка будет исправлена.

К лету 1937 года маховик репрессий раскручивается на полную мощность, «большой террор» шагает по стране. За два года «ежовщины» по политическим статьям будет осуждено около 1,3 миллиона человек, из них около 700 тысяч приговорены к смертной казни. Москва требует больше и больше крови, специальные уполномоченные выезжают на места, чтобы контролировать исполнение планов НКВД по окончательной ликвидации «врагов народа».