Книга Офицер строгого режима, страница 20 – Ольга Тимофеева

— Давай, я спать, долго не сиди.

Лежу в темноте в своей кровати и смотрю на дом напротив. Граф на полу вздыхает, собираясь спать.

Какие же окна твои, Василиса прекрасная?

Да, анонимку ему надо написать. Имейте совесть, Илья Романович, волновать пожилых женщин такими видами на ночь глядя.

— Согласна? Мам! - повышает уже голос Денис.

— А? Что? На что согласна?

— Я кому тут пять минут рассказываю?

— Мне.

— И о чем?

— Я чуть отвлеклась, Дэн.

— Ладно. Забей. Уже не важно.

Поднимается из-за стола. Вот, Муромов, везде влезет!

— Денис, ну подожди. Правда, задумалась.

Подхожу, обнимаю его за плечи.

— Ну все. Не заводись. Рассказывай.

— Ничего.

— Денис.

— Да, правда, мам. Уже не важно, - аккуратно выворачивается и выходит.

— Для меня важно. Я думала о том, что мне надо будет теперь по вечерам ходить к этому начальнику полиции и делать массаж его дочери, чтобы она скорее встала на коньки и поехала. А он договорится, чтобы забрали заявление против тебя.

— Он согласился?

Киваю.

— Я не просто так там написал.

— Садись, - киваю ему на стул, сама сажусь напротив.

— Там в этот Ледовый дворец берут не всех. Ты же знаешь.

— Знаю.

— У кого деньги, связи, “нужные родители” - тем лед, тренеры, время. А у кого нет - идите лесом. Девчонку одну из моей школы так выставили, потому что денег нет, а у кого-то есть. Я и написал, что “У нас лед только для своих”.

— Я правду написал.

Вот она.

Тонкая грань между болью и глупостью.

— Возможно, правду, Денис, но не всякую правду можно писать где попало.

— Почему?

— Потому что у правды тоже есть цена. Если каждому дать право писать на стенах все, что он думает, мы будем жить внутри одного большого забора.

— Никто ничего так делать не будет.

— Вот ты учишься на юриста. Применяй эти знания. Если тебе что-то не нравится - с этим можно бороться. Но умно. Законно. С последствиями для них, которые ты просчитал заранее.

— А если не слышат?

— Тогда ищешь другой способ. Но не баллончик ночью.

— Мам, не будь душнилой.

— Пройдет время, и ты поймешь, что я права, - поднимаюсь, подхожу к нему.

— Иди сюда, революционер, - обнимаю его и целую в макушку.

Денис бурчит что-то нечленораздельное, но обнимает в ответ.

— Мам, ты правда ради меня будешь ходить каждый вечер к нему?

— Не к нему, а к его дочери. Другого выхода я не нашла.

— Мам, ты и так после работы уставшая, теперь вообще тебя видеть не буду.

— У каждого поступка есть последствия и плата. Вот за твой поступок такая. Потому что ты пока несовершеннолетний. А как исполнится восемнадцать, ты уже будешь сам решать такие дела. Платить штрафы, нести ответственность. Все, спокойной ночи. Тебе к какой паре завтра?

— Ко второй.

— Ну отлично, выгуляешь Чайку.

— Нет…. мам… Что за репрессии.

— Воспитательные меры.

— Это нарушение прав человека на сон.

— Ну так на полчаса раньше ляг, а утром на полчаса раньше встанешь.

Возвращаюсь к себе.

По привычке смотрю в окно.

У Муромова в комнате теперь горит только свет у рабочего стола.

Он наконец-то одет.

Сидит в кресле, одна рука за головой, вторая у клавиатуры. Что-то читает. Думает. Работает.

Совсем другой человек.

Не тот, что до этого разрушал мою нервную систему на турнике.

— Все, Василиса, - говорю себе шепотом. - Сериал окончен. Спать.

Захлопываю шторы, чтобы и соблазна не было смотреть.