Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 4 – Алекса Алс

Однако в эту минуту рядом с моим грязным после скотного двора подолом платья раздаётся радостный и тихий скулёж.

Опускаю глаза вниз — и реально вижу перед собой собаку. Сутулую, как будто эта несчастная псинка всю жизнь таскала на себе тяжёлые мешки.

Вот те раз…. В первый раз такую в жизни вижу.

И что теперь — мне перед этим незнакомцем извиняться надо?

Как неудобненько получилось. Упс…

Собака сначала неуверенно смотрит на меня, будто пытается понять, друг я или очередной источник неприятностей, но потом со всех ног несётся к мужчине. Он же обнимает её, как родную, прижимает к себе и шепчет что-то ласковое.

А вот я здесь совершенно чужая. Да ещё и оплошала вот так с самого порога.

— Ну а ты где была, ведьма? — снова подаёт голос этот обормот в обмотках.

Я уже надеюсь, что рядом со мной сейчас ещё и тётенька с рыжими волосами, на метле и с бородавкой на носу вдруг внезапно материализуется, но нет. Тишина. Значит, последние слова адресованы уже мне.

И желание извиняться следует туда же, куда и предыдущее желание, — тоже растворяется, как утренний туман под лучами моего раздражения.

— На скотном дворе была! — огрызаюсь я, отряхивая подол от налипшей грязи прямо на пол. Пусть знают, что я не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось. — Что у вас вообще здесь происходит?!

— Как это что? Затеянный тобою ремонт! — рявкает мужчина. Я слышу в голосе столько затаенной обиды, будто это я лично разобрала крышу и вынесла мебель. — Мы ведь здесь из-за тебя оказались, ведьма! Это ведь ты приготовила для императора неверный эликсир мужской силы. Он хотел свою стрелку всегда на двенадцать! А ты что сделала?!

Мужчина смотрит на меня со смесью злости и брезгливости.

Ясненько. Значит крайняя тут я. Видимо прежняя хозяйка этого тела своей неверно сваренной бурдой часы императору перевернула… со стрелкой всегда на полшестого….

Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала — и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.

То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.

А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?

Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.

— Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? — вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. — Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?

Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, — и даже не знаю, что сказать.

Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.

Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.

В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.

— Перебинтую, не ной! — рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.