Книга Развод. Отринутая истинная генерала-дракона, страница 87 – Мила Зайн

Исчезают некроманты. Отступники, изгои, те, кто был слишком слаб или слишком зол, чтобы служить короне.

Они уходят в тень Фенриса, унося с собой амулеты, свитки, запретные знания.

Люциус говорит, что магический фон на границах начинает дрожать, как струна, которую медленно натягивают перед тем, как она лопнет.

Срок родов приближается.

И я боюсь.

Не того, что Фенрис нападёт — Рагнар разорвёт его глотку раньше, чем тот приблизится к колыбели. Не того, что Хранитель умрёт во мне — я чувствую его силу, она растёт с каждым днём, с каждой ночью, проведённой в объятиях мужа.

Я боюсь себя.

Просыпаюсь посреди ночи. В спальне темно и тихо, слышится только дыхание Рагнара над ухом, ровное и глубокое. Ему снятся хорошие сны в последнее время, он говорит, что больше не видит моего горящего тела.

Я рада за него. Но сама…

Меня рвут на части две силы.

Одна — знакомая, тёплая. Огонь, вплетённый в мою душу меткой, вросший в каждое нервное окончание. Он греет меня изнутри, тянется к Рагнару, к его дракону, к его спокойной уверенности.

Вторая… вторая приходит извне. Далёкий, тянущий зов. Он пульсирует в ритме, который я не слышу ушами, но чувствую кожей и холодной, липкой испариной по позвоночнику. Это не голос. Это беззвучная вибрация Хаоса, которая говорит: «Ты носишь тьму. Ты — моя».

Тогда я вцепляюсь в плечо Рагнара. Он просыпается мгновенно. Дракон внутри него рычит раньше, чем открываются глаза.

— Что? — его ладонь ложится на мой живот, проверяя. — Больно?

— Нет… вернее, да. Я не знаю.

Я дрожу. Зов Хаоса отступает от его прикосновения, но не уходит совсем, прячется где-то в глубине сознания, как зверь, затаившийся перед прыжком.

— Айлин, — Рагнар садится, обхватывает моё лицо ладонями. В лунном свете его глаза, как два раскалённых угля. — Расскажи мне. Всё.

И я рассказываю. Слова падают, как камни в пропасть:

— Я боюсь не его, — кладу ладонь на живот, где спит Хранитель. — Я боюсь себя. Что во мне до сих пор есть место, которое отзывается тьме. Что я — мать чудовища и сама чудовище в краденой шкуре. Что однажды ты проснёшься и увидишь не меня, а… её.

Я жду, что он скажет: «Не говори глупостей». Или: «Ты преувеличиваешь». Или просто прижмёт к себе и промолчит, по-мужски, неуклюже пряча растерянность за молчанием.

Вместо этого Рагнар берёт моё лицо в ладони и говорит:

— Я держал в руках твой пепел.

Его голос ровный, но в глубине сквозит та самая вина, которую он никогда не сможет изжить до конца.

— Я три дня не отпускал урну. Дрейк пытался забрать, но я ему руку сломал. А потом сидел и смотрел на эту урну, и думал, что если бы мог, разорвал бы самого себя на части и скормил бы их Хаосу. Потому что я… — он переводит дыхание, желваки ходят под кожей, — Я умер вместе с тобой, Айлин. Я похоронил тебя и похоронил себя, и ходил, как живой мертвец, потому что империи нужен был наследник, а отцу — сын-инструмент.

Его пальцы едва заметно дрожат. Моё горло перехватывает. Я хочу что-то сказать, но он продолжает:

— После этого я не боюсь ничего на свете. Кроме одного — снова разжать руки. Слышишь меня?

Он наклоняется ближе. Его лоб касается моего.

— Я их не разожму. Ни перед Хаосом. Ни перед богами. Ни перед тобой самой.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

И чувствую, что зов Хаоса отступает. Не просто прячется, а гаснет, как пламя под водой. Связь двоих оказывается громче. Наша метка сильнее.