Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 13 – Ри Даль

Тишина.

Они молчали. Долго. Мюллер переглянулся с Вагнером. Кох что-то быстро записал в блокнот. Секретарь замер с пером в руке.

Потом Мюллер медленно сложил руки на столе и произнёс — многозначительно, с лёгкой гримасой недовольства, от которой у меня внутри всё оборвалось:

— Ну что ж, Fräulein Suslova… Я думаю, здесь уже всё ясно и больше спрашивать нечего.

Сердце моё рухнуло куда-то вниз. Руки, сжимавшие листы доклада, мелко задрожали. Я почувствовала, как краска схлынула с лица, как в ушах зазвенело.

«Всё. Конец. Не приняли...»

Но продолжала стоять прямо, не позволяя коленям подогнуться, хотя внутри меня уже разверзлась пропасть.

Через пять минут я вышла из дверей аудитории.

Снег за окном коридора уже не падал — он лежал толстым, искрящимся покрывалом, отражая бледный зимний свет. А в коридоре ждали они. Софьюшка — первая, с широко распахнутыми глазами, вся в волнении. Рядом — Александр Ефимович Голубев, бледный, как полотно, сжимавший в руках свою неизменную папку. Чуть поодаль — ещё двое русских студентов. Все смотрели на меня так, будто я только что побывала из преисподней.

— Надин! — Софья бросилась ко мне первой, хватая за руки. — Ну что? Ну как?! Говори же!

— Надежда Прокофьевна… — Голубев шагнул ближе, голос его дрожал. — Мы тут все… ждали…

Я открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Горло сжалось. Слёзы — не от горя, а от того невыносимого, что накопилось за эти дни, — подступили к глазам. Я стояла, бледная, с трясущимися руками, и только смотрела на них, не в силах выдавить ни слова.

— Надежда… — тихо, почти умоляюще, повторил Голубев.

Я вдохнула — глубоко, с дрожью — и наконец выговорила, с трудом:

— Я… сдала. Я получу диплом.

В следующий миг меня обняли сразу со всех сторон. Софьюшка заплакала от радости, прижимаясь ко мне щекой. Голубев смеялся. Студенты кричали «Браво!» и «Ура русской студентке!», и голоса их эхом разносились по коридору университета.

— Надин, милая! Я знала! Я знала! — Софья отстранилась, вытирая слёзы, и вдруг сунула мне в руку запечатанный конверт. — Вот, только что принесли. От Полины.

Я взяла письмо дрожащими пальцами. Сердце всё ещё колотилось. Отойдя чуть в сторону, к высокому окну, где снег за стеклом искрился под лучами робкого солнца, я сломала сургучную печать и развернула лист тонкой, чуть пожелтевшей бумаги.

«Дорогая моя Наденька,

Как поживаешь, голубушка? Как твоё здоровье, как учёба? Я вся извелась, молясь за тебя каждый вечер. Знаю, что экзамены твои на носу, и сердце моё сжимается от тревоги. Немедленно телеграфируй мне, как только получишь результаты, — не медли ни минуты, сестрица моя милая!

Здесь, в Петербурге, всё по-прежнему: снег, морозы, но и надежда на лучшее. Я очень хочу, чтобы ты скорее вернулась. Уверена, что уже совсем скоро мы увидимся. Хочу познакомить тебя с одним необычайным человеком — настоящим гением, каких мало на свете. Не стану пока раскрывать его имя, но уверена, что это знакомство не оставит тебя равнодушной. Ох, как я переживаю за тебя, дорогая сестричка! Пусть всё у тебя будет хорошо, пусть Господь хранит тебя.

Молюсь за тебя усердно. Приезжай скорее, моя радость.

Твоя любящая сестра Аполлинария»

Я перечитала строки дважды. Почерк Полины был стремительный, чуть неровный, полный страстной энергии, которую всегда излучала моя сестра. Сложив письмо, я подняла глаза — и почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, внимательный, полный вопросов, которые он ещё не успел задать.