Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 5 – Ри Даль

Я внимательно выслушала всю эту отповедь. Девушка ужасно волновалась и говорила, вне всяких сомнений, совершенно искренне. И, наверное, оттого мне было вдвойне неловко перед ней.

— Спасибо за твои молитвы... — начала осторожно. — Как видишь, кажется, помогло...

— Да уж какое «спасибо»? Разве благодарят за молитвы? — она покачала головой с печальной улыбкой.

— Конечно, ты права... Но и не благодарить не могу. Я ведь, можно сказать, с того света возвратилась. Или точнее — заново родилась...

— Ещё бы! Голубев так и говорит! Он от тебя ни на секунду не отходил. А Фридрих не выдержал... Не смог... Ты только не суди его строго. Он же со всей душой!

— Да... Да... Понимаю... Понимаю... Вот только помню далеко не всё. Особенно с именами у меня пробелы в памяти.

— Ох, прости, Надин! Прости ради бога! — девушка всхлипнула и засмеялась одновременно. — Софья меня звать... Софья Гассе.

— Софья, — повторила я, чтобы лучше запомнить.

— Ты меня Софьюшкой всегда звала...

— Софьюшка, — я вымучено улыбнулась, — а лучше скажи мне, что там с моими экзаменами? Как мне теперь быть?

— Вот уж узнаю тебя, Надин! — Софья рассмеялась почти беззаботно. — Что ни минута свободна, так сразу за учебники! Не представляю, как же ты женой-то станешь. Вот у самой дети пойдут...

— Софьюшка, с замужеством я как-нибудь разберусь. Но только после экзаменов, и никак иначе. Мне ведь доучиться надо. Осталось же совсем ничего.

— Твоя правда, дорогая. Да ты же знаешь этих профессоров. Пересдачу просто так не назначат. Скажут: ещё год потрудитесь...

— Ну, уж нет. Если мне в этом году учёбу заканчивать, то в этом и закончу, — твёрдо заявила я.

Гассе вздохнула:

— Ты лучше поправляйся скорее. А останое приложится... — она как-то замялась и опустила глаза. Обычно люди так делают, когда на душе у них неспокойно, и приходится что-то скрывать.

— Софья? О чём ты думаешь? — спросила я с ноткой подозрения, но достаточно мягко, чтобы не испугать собеседницу.

— Да вовсе ни о чём! — Софьюшка настолько густо покраснела, что очевидность моей догадки стала неоспорима.

— И всё же?

— Ни о чём, Надин. Поверь, совсем ни о чём...

Мы встретились глазами: я глядела прямо и строго, Гассе — пугливо, исподлобья. В её зелёном взоре пытали стыд и надежда, и, конечно, страх, который она не в силах была скрыть.

Софьюшка всё ещё мялась, перебирая тонкими пальцами кружевную манжету своего тёмного платья, будто там, в складках ткани, прятался тот самый вопрос, который она до смерти боялась выпустить на волю. Её зелёные глаза метались по комнате — от моей бледной руки на одеяле к окну, где всё тот же Цюрих дышал холодом и снегом, потом обратно ко мне. Я видела: в ней боролись два чувства. Одно — искреннее, почти сестринское беспокойство. Другое — какое-то тайное, трепетное, которое она сама себе, наверное, ещё не смела назвать.

— Ну же, Софьюшка, — мягко, но настойчиво сказала я, хотя голос всё ещё звучал слабо, как шорох сухих листьев. — Говори. Я же вижу, что тебя гложет. Не томи.

Она глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и выпалила одним духом:

— Александр Ефимович… он сказал… будто ты решила… повременить со свадьбой. С Фридрихом. Это правда, Надин? Или он просто… в бреду твоём услышал?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Не больно. Скорее — с облегчением.