Книга Функция: вы, страница 157 – Юлия Домна

— Она не может. Кажется, поэтому ты и орешь.

Это наш первый разговор больше чем за три года, и он хочет ругаться. Я тоже.

— Хватит, – неожиданно злится Мару, поднимая с пола кипу бумаг. – Хольд, наведи порядок. Свое логово разносить будешь. Миш, налей себе чаю. Я скоро присоединюсь.

Отвернувшись, он назидательно и молча складывает бумаги в лоток, и нехотя, не глядя друг на друга, мы с Минотавром расползаемся по углам огромной комнаты.

Когда Мару подходит к столу, я бездумно лью кипяток. Сначала в чашку. Потом в блюдце под нею. Он убирает мою руку с кнопки термопота, спокойно переливает воду в пустую кружку, разбавляет холодной заваркой и, придвигая ко мне, садится на край:

— Как много ты слышал?

Я кое-как пожимаю плечами:

— Чего тут слышать… Обычная истерика в духе «не доставайся же ты никому».

Мару вздыхает, поднимает лицо к потолку:

— В каком-то смысле – наверное… Но по правде, все сложнее, чем кажется.

У меня в горле ком, потому что я знаю, и оттого вымучиваю лишь:

— Угу…

За моей спиной Минотавр задвигает вглубь стола свернутую аппаратуру и матерится.

— Я не хотел, чтобы ты видел его таким, – просто говорит Мару.

Он больше не злится. Ни на него. Ни на меня. Мару не умеет делать это дольше минуты.

— Прости, – отвечаю я.

— Все в порядке. – Он бодрится. – Рано или поздно это должно было случиться. Ты прав. Он орет, как потерпевший.

Я рассеянно дую на чай. Мару смотрит мимо меня, и вдруг хмурится, и повышает голос, и тут же морщится от этого усилия.

— Хольд, нет! Это не трогай! Положи на место, кому говорю!

Мару бездумно треплет меня по плечу и возвращается к перегородке. Вся тяжесть его мира снова умещается в человеке, которому это не нужно.

Прибираясь, они тихо разговаривают за моей спиной. Я методично топлюсь в чае и слышу, как Минотавр спрашивает, сколько мне лет. Мару вздыхает: не будь ребенком. Продолжает чуть погодя: если не помнишь, спроси. Но это билет в один конец, Минотавр никогда не спросит. Так что, не оборачиваясь, я говорю на всю комнату:

— Семнадцать.

Минотавр фыркает:

— О, любитель погреть уши во взрослых разговорах. С прошедшим!

Я отвечаю:

— Спасибо.

Мару замечает:

— Декабрь был три месяца назад.

Минотавр говорит:

— И будет еще через девять.

Я знаю, что ничего для него не значу. А если и значил когда-то, так это нам обоим показалось. Я совершил страшнейший грех с точки зрения человека, пожираемого гордыней. Я не принял его таким, какой он есть, даже за неуклюжую, нерегулярную, не подкрепленную ни одним сдержанным обещанием плату – быть принятым в ответ.

— Эй… ребенок, – слышу я неожиданно рядом.

— Хольд! – возмущается Мару, явно его упустив. – Не трогай.

— Чем я, мать твою, его трогаю? – огрызается Минотавр, и передо мной впечатывается в стол ополовиненная бутылка виски. – Волнами звука?

Мару стонет:

— Какой же ты иногда урод.

Минотавр вскидывает руки, изображая пьяную безоружность, с которой десять минут назад наворотил дел, – а мне цедит:

— Уверен, ты сидел под дверью каждую ночь.

Я отворачиваюсь, не выныривая из кружки:

— Нет.

— Врешь. – Он отлично знает меня.

— Докажи. – Я неплохо знаю его.

— Сам докажешь. Если ты слышал то, что не должен слышать, то придешь еще раз. Не завтра, но как-нибудь. С таким багажом тебя не хватит надолго.