Книга Функция: вы, страница 154 – Юлия Домна

Я не знал, зачем делал это. До того, как случилось то, что случилось, и лабиринт накрыло тяжелым саваном молчания, до появления девушки за перегородкой, чей редкий пульс звучал как эхо погасшей звезды, я был уверен, что Мару удалось приучить меня к нормальной спокойной жизни. Но уже через неделю после начала их ночных бдений я ждал Минотавра, как к себе, внимал его голосу в коридоре, как прежде, и, покидая выделенную мне спальню, прятался под многопалыми зонтами монстер, чтобы ничего не было нормально и спокойно.

Каждую ночь я узнавал, что́ они скрывали от других. Каждое утро я забывал об этом, потому что не хотел разочаровывать. Человек, которого делал из меня Мару – с планами на будущее, с попытками в учебу, – был слишком хорош, чтобы сидеть и слушать их под открытой дверью. Человек, которого не доделал из меня Минотавр, не боялся бы, что об этом узнают.

Вначале они всегда немногословны. Перебрасываются цифрами и сухими уточнениями. Затем разгоняются, строят теории, чтобы разнести их в пух и прах. И тогда им даже весело, но не так, как будто все хорошо, а потому что нет сил терпеть плохо. Тогда Мару выплескивает чай, наливает виски – не потому, что хочет, а чтобы меньше досталось другому. Пару часов они сидят и разговаривают, как в древние-добрые, обо всем на свете. Кроме девушки, лежащей за перегородкой. Каждое утро я забываю почему.

Но сегодня, я слышу, все по-другому. Сегодня Минотавр взвинчен так, что не может сидеть. Он мечется, ищет повод перегнуть, но Мару мягок и деликатен. Потом сдержан. Потом скуп. Уткнувшись в колени, я слушаю знакомую мелодию из трех нот. Гнев, торг и нежелание брать ответственность. Это значит, у Минотавра есть идея. Но она плохая. Он не хочет озвучивать ее, хотя для себя все решил, а потому мучает, прогибает, пытается вынудить мир высказаться первым.

— Все. – Он гремит стулом, встает. – Нет. Правда. Я все.

Мару вздыхает, но без облегчения, откатывается на кресле и говорит:

— Тогда спокойной ночи.

Я слышу шаги. Минотавр мечется вдоль перегородки, будто не зная, как зайти внутрь.

— Это был ее выбор. И в горе, и в радости. Кто я такой, чтобы их разлучать?

Мару молчит.

— Это был ее выбор, – повторяет он, как заведенный. – Теперь он мертв. Она не хочет просыпаться. К черту. Их обоих – честно, к чертовой матери. Раз должна быть мертва, пусть будет мертва.

Наконец Мару настораживается:

— Хольд, ты чего несешь?

Я слышу возню. Шорох одежды. Кажется, Минотавр выворачивает карманы, приговаривая:

— А чего тут непонятного? Нам что, нечем убить коматозницу? Ну, нахерачь ей воздуха в вену. Мне это, что ли, человеку с двумя заочными объяснять? Ты тут вице-самый-умный.

С ним много что не так. Но Мару и без меня это знает. А потому говорит спокойно, без укора, как на переговорах с вооруженным грабителем:

— Никто никого не будет убивать. Сядь, пожалуйста.

— Нет.

— Хольд.

— Нет!

Перегородка грохочет. Стул Мару тоже.

— Хольд! – искренне ужасается он.

Я подскакиваю, как по команде, но успеваю вцепиться в дверной косяк. Стиснув зубы, отвожу ногу от порога. Потому что нет, потому что нельзя, потому что тот, кто крепко спит, наутро забывает все сны. Даже кошмары.

— Не психуй. Все будет хорошо. Я рассредоточил не все сигнатуры. Когда закончу, размажем тонким слоем. Один к восьми. Ты сам считал. Этого хватит, чтобы она проснулась, тогда подтянутся еще процентов двадцать, и…