Книга Функция: вы, страница 190 – Юлия Домна

Гул стих, и она отщелкнула пару кнопок. Я услышал всплеск – вероятно, молока – и приподнялся, чтобы утвердиться в догадке. На двух кухонных тумбах, втиснутых между холодильником и угловым выступом стены, тянулись в ряд потертая кофемашина, стакан для столовых приборов, туго набитый деревянными палочками, и мытая кружка Лака Бернкастеля – рядом с молоком на куцей салфетке, бутылочным донышком вверх.

Из второй чашки, белой полусферы с петлей на боку, Мерит Кречет шумно отпила и, переведя дух, спросила:

— Сделать?

Мотнув головой, я слег обратно. У меня не было сил на еще одну псевдоделовую беседу с локтями, параллельными краю стола, и церемониальными офисными напитками. Тошнило от наружности, от чужого мира. Но и в лабиринте ничего хорошего больше не ждало.

— Ловко ты, с предикатом-то… – Мерит Кречет добродушно усмехнулась. – Позор мне. Зазевалась. Хольд, конечно, предупреждал, что Ольга у вас бесстрашно двинутая, но чтобы настолько без тормозов… – Ученая отхлебнула кофе. – А еще он говорил, что ты не используешь уджат на людях.

— Не использовал… – глухо подтвердил я. – А теперь пользую. Его вообще ждет очень много сюрпризов.

Она промолчала. Я выпрямился и вздохнул:

— Простите, пожалуйста. Я не хотел. То есть хотел, но не то.

— Да было б за что… – Мерит Кречет отмахнулась. – Я и не планировала скрываться. Работа с синтропами несовместима с секретами, знаешь ли. Мы для ГСП – открытые книги, все твисты на виду. Привыкнуть к этому – значит стать профессионалом. Надутый лозунг, но, думаю, он означает – быть тем, кто ты есть, а не кем хочешь казаться. Просто чудно́… – Ученая задумчиво поплескала кофе в кружке. – Впрочем, Хольд допускал, что ты весьма проницателен и без уджата.

Меня пробрало смешком:

— Допускал?..

Ученая хмыкнула.

— Внимательность к людям – не из числа его достоинств, согласна.

— Он считает, что отупеет, если попытается поставить себя на место другого.

— Частично он прав. На химическом уровне эмпатия формирует привязанность, а это ведет к утрате объективности.

— Минотавр и объективность? Ну да. Всем известный союз.

Я сказал это злее, чем следовало, еще и вслух, при постороннем человеке, но, блин, какая теперь разница? Все схлопнулось. Мы так ничего и не узнали. Ни о Шарлотте, ни о том, для кого она похитила искру… еще и это существо с картины, эти тупые билеты. Совсем скоро я расскажу всем, почему Минотавр проснется завтра (или буду упрямо молчать, пока этого не случится, я еще не решил), – но не чувствовал себя ни молодцом, ни спасителем. Как будто все это не имело смысла, потому что мы не дошли до конца.

— Что ж, – после паузы продолжила Мерит Кречет. – Раз у тебя тоже нет иллюзий относительно его мотивов и отношения к людям… Возможно, наша беседа пройдет легче, чем я думала.

— Катализатор?.. – выдохнул я.

— Катализатор, – кивнула ученая и, отставляя кофе, вдруг спросила: – Скажи, вы обсуждаете с Ариадной совместное будущее? День, когда все случится? Может, она мечтает заказать суши, принять долгую ванну? Или, ну… может, вы планируете, что будет дальше? Ведь границы ваших личностей размоются… Каждый перестанет быть только собой.

Наверное, это были простые безобидные вопросы – для человека, состоящего в долгосрочных отношениях. Но нет, мы не говорили. Точнее, я не спрашивал. Потому что догадывался, как она ответит. Потому что не хотел, чтобы она отвечала так. Потому что отношения бывали и такими: без любви, интереса и доставки суши.