Книга Функция: вы, страница 191 – Юлия Домна

— То, что Хольд хотел рассказать в субботу… Он попросил меня поддержать его умными терминами и примерами из практики. Их много. Мы пытались. Всё правда, но… Катализатора нет. Его не существует.

Я кивнул. Я слушал. Я ждал спасительное но.

— То, что Хольд не хотел рассказывать, дабы без лишних вопросов перейти к новому, «стопроцентному» решению проблемы… – Ученая крепко сплела пальцы. – Ариадне он не нужен. Пойми правильно. У нее действительно есть нейробиологические аномалии. Нейрогормональные нарушения, в части серотонин- и дофаминергической систем. Структурно-функциональные изменения в лимбической системе мозга. Серьезные нарушения циркадных ритмов. Но то, что изыскивал Хольд – убийственную дозу химии в одной ампуле, – называется радикальной психиатрией. Сначала был ток, была лоботомия, потом придумали химию. Понимаешь, о чем я?

— Нет, – признался я. – Даже не пытаюсь.

Мерит Кречет внимательно глядела на меня:

— Хольд подходит к проблеме органически. Он смотрит на Ариадну как на простую сумму процессов, из которых исчезла синергия, и верит, что стимул нужной силы сможет их перезагрузить.

— И почему это не так?

— Потому что ни одно живое существо не начинает думать, пока не научится есть. И тот сложный комплекс логических операций, что я наблюдала сегодня, возвращается сильно позже, чем потребность в еде или сне. В ко́му впадает мозг. У Ариадны же не отвечает тело. Ее высшие психические функции восстановлены, и, хотя сейчас Хольд резко возразил бы, что восстановлены они избирательно, я бы поправила – не так, как нужно вам. Ее утраченная синергия, ее личность… она тут.

— Но она… – Я замолчал. – Ариадна ничего не хочет.

Ученая понимающе кивнула:

— Нейробиологические изменения, о которых я уже сказала, наблюдаются при тяжелых депрессиях у вполне живых людей. Если мы на секунду предположим, что изменения мозга неспецифичны и лишь сопутствуют телесной коме, а не вызывают ее…

— Вы пытаетесь сказать, что Ариадна не хочет жить?

Она помедлила, кивнула, но так, будто мне не стоило говорить это самому. Будто бы своей поспешностью я скосил парочку по-настоящему железных доводов, а значит, неубежденный, начну задавать глупые вопросы, а значит, предвзятый, не захочу слушать ответы на них.

И я не подвел:

— Разве это не то, что мы пытаемся исправить? Она же… Она не смертельно больна, чтобы… Ей можно помочь. Она будет жить. Хорошо жить. Не страдать и не испытывать боли. Я не понимаю.

Но я понимал, и понимание это таилось в мелочах. В еженощном гуле северно-ледовитого океана.

— Разве может кто-то не хотеть жить? – пробормотал я и уставился в стол.

Мерит Кречет подошла, тихо села на соседний стул:

— Утверждая верховенство человеческого права на жизнь, ты отнимаешь право на смерть. Право уйти тогда, когда человек сам этого хочет, а не когда, смирившись, его отпустили другие.

Я вскинул взгляд:

— Вы про самоубийство?

— Необязательно. Еще про эвтаназию. Про отказ от реанимации. Про добровольцев для «Эгиды», о которых рассказывал Гёте, хотя это, конечно, не самая удачная иллюстрация для этических дилемм. Я говорю о праве человека распоряжаться своим телом и сознанием не только в радости, но и в горе, не только в здравии, но и в болезни… – Ученая тихо, беззлобно усмехнулась. – Вам, молодым, не понять. Вы еще великие, не умеете отпускать. И Хольд, он же тоже еще ребенок, для него все не по-настоящему, не из плоти. Отпускать – великое умение, но понимаешь это только тогда, когда начинаешь зависеть от других. Жертвы, пленные, умирающие… Они зависят ото всех, кроме себя.