Книга Город звериного стиля, страница 148 – Ольга Апреликова

— Если это Палео-Кама, то тут глубины в сто метров, – предупредил Мур, но сам тут же свесился и опустил руку в воду – холодную, прекрасную. Он умылся и засмеялся: – Галька, значит, Егоша хорошая? А где она сама? Не видно.

— Я думаю, она стала рекой, – Галька выпрямилась. – Ой, Мурчисон, смотри, что это?

Впереди показалась черная завитушка. Она росла, росла и скоро превратилась в дым из короткой трубы чумазого буксира, волокущего бесконечный широкий плот. Муру стало обидно, что приходится делить этот первозданный мир с кем-то. По плоту ходили люди, даже стоял маленький домик – и тоже дымил трубой. Ну, значит, это не карбон и не триас. Антропоген, никаких сомнений.

— Я такие плоты в книжке видела про старую Пермь, – сказала Галька. – А в жизни – никогда. Какой он огромный! Сколько леса! Ой, Мурчисон. Мне кажется… Мне кажется, что он – мираж. Смотри, сквозь бревна вода просвечивает…

Просвечивала, да. Рябила даже под солнцем. Но буксир, тоже просвечивающий, громко тарахтел движком, коптил небо вонючим дымом; из рубки высунулся такой же чумазый дядька и замахал им, заорал:

— Права-а-а-а держи-и-и-и! А то зацепи-и-и-им!

Мур развернулся, схватил весла, вставил в уключины и суматошно начал грести, приноравливаясь. Галька без напоминания проскользнула на корму и начала помогать, как помогала на Колве:

— Правее! Еще круче! А он правда прозрачный. Еще правее!

Теперь суда то и дело попадались навстречу или обгоняли их узкую черную лодку. Они возникали внезапно, словно складывались из света и отражений, слегка прозрачные: то тяжело осевший нефтерудовоз, то расшива, то прогулочный теплоходик с воздушными шариками, полный выпускников, то серый военный катер, то шлепающий колесами пароходик «Никита Демидов», то длинная ржавая баржа, груженная гравием, с пыхтящим толкачом «Ворошиловский стрелок» сзади. Уже в сумерках обогнал их и отвалил в закат светящийся всеми палубами, звучащий роялем и скрипкой теплоход «Композитор Скрябин», тот самый, оставив по себе след одеколона «Красная Москва». Еще через час, когда солнце скрылось за дальним черным берегом, откуда ни возьмись вылетел навстречу ни на что не похожий, черный от смолы кораблик с косым грязным парусом и чуть не зацепил их дощатым бортом – от этого воняло рыбой.

Мур подумал было выгребать к берегу. Ночью, пусть и белой, по этой странной реке идти не хотелось, но пристать к берегу – а там что? Какие времена, какие миражи? Галька влезла в свитер из мамонтовой шерсти, нахохлилась, устало косилась на близкий кряжистый берег – и тут, как по щучьему веленью, слева по ходу выпрыгнул из воды лохматый от густых кустов островок, из середины которого росла могучая, до неба, сосна, и лодка будто сама рыскнула по краю суводи и скребнула килем по подводной песчаной отмели. Мур отработал веслами назад, обогнул отмель и подогнал лодку к бурой полосе песка под краем кустов. Разувшись – а вода какая теплая! – они с Галькой выволокли лодку как можно дальше из воды, обмотали носовую банку веревкой, привязали к кусту покрепче.

Вокруг спала северная светлая мгла, река текла тихо, и тут, за кустами на пригорке у сосны, ее было почти не видно, только дышало снизу чистым, прохладным. Костерок уютно трещал, сгущая вокруг себя воздух в темноту, постреливал искрами, когда ребята совали в него сухие рыжие пластины коры, отвалившейся от громадного ствола, словно дерево рвало кору изнутри. Дымок старался убежать от огня и все не успевал. Время опять остановилось. Может, снаружи, в водах, оно как-то плыло, мчалось на стрежне или сонно струилось по отмелям, но тут, на островке среди потока, его не было. Просто летняя ночь. В реке изредка всплескивала рыба. Галька устроила себе гнездо меж корней сосны и сразу уснула, а Мур сидел у костерка, читал дедовы геологические тетрадки из нержавеющего кейса, который так и приехал с ними в тайном ящике в корме лодки. Ну и да, плакал. Пока Галька не видит.