Книга Кровавые легенды. Русь, страница 85 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

— Ищу Захара Левидова, – обратился Куган к госпитальному служителю. – Пришел проведать.

— Идите в пятую палату. – Служитель указал направление.

— Как он?

— Сестра расскажет.

В пятой палате было свежо, в раскрытые окна пахло морем. Койки стояли не тесно, половина – заправлена. Палатной сестры нигде не было, но Куган сразу увидел Левидова. На бледное отечное лицо сослуживца тут же наслоились другие лица: мертвенные лица раненых, людей в перевязках, людей с обрубками вместо рук и ног.

Куган замер в изножье койки. Левидов бредил бессвязно, его голова раскачивалась на подушке, как шлюпка на волнах.

— Пить, – сказал он в бреду, не открывая глаз.

Куган поискал взглядом графин с водой.

— Пить кровь… кровь… кровь… – Голос затих.

Пожилая сестра милосердия бесшумно подошла со спины, склонилась над койкой и погладила большую воспаленную голову Левидова.

— Как он? – спросил Куган. – Поправится?

— Христос сил даст. Пойду ванну готовить.

— Я здесь посижу?

Сестра задержалась на водолазе грустными торопливыми глазами.

— Посиди, посиди. Лежать другим положено.

Прежде чем выйти, сестра задержалась у соседней койки, чтобы поправить подушку под головой больного с землистым лицом.

Куган устроился на табурете. Левидов дышал часто, синяя грудь вздымалась и опадала. Вдруг, будто почувствовав, Левидов открыл глаза и глянул осмысленно. Куган хотел рассказать о похоронах Клеста, но вместо этого зачем-то попробовал ободряюще улыбнуться – вышло скверно.

Ваську Клеста похоронили в Кладбищенской балке вблизи Карантинной бухты. Отпевали в храме Всех Святых. Раньше Куган любил возиться с выжигательным аппаратом, мог часами выводить по дереву угольный рисунок. Теперь же не мог: перед глазами вставал Клест с автогенной горелкой.

— Что знаешь о русалках? – спросил Куган, заглянув на камбуз.

Гальченко почесал щетинистый подбородок, поправил передник.

— Не нашли «Русалку».

Куган уставился на кока.

— Вот тебе на. Забыл науку. – Гальченко покачал высоким колпаком и вернулся к растиранию горчицы. – В девяносто третьем шукали судами, в девяносто четвертом – водолазами. Впустую. Так и лежит броненосец на донышке где-нить под финским берегом. Но ничего, и его поднимут. Дай время.

Куган понял, о какой русалке говорит Гальченко, и потерял интерес.

— А настоящих? – спросил он.

— Чего настоящих?

— Настоящих русалок видел?

— Ну, мелешь! – Гальченко хрюкнул. Оглянулся на полки, где сияли кастрюли, чумички, подносы, ножи, вилки да ложки – мол, слыхали.

Куган делано улыбнулся.

— На обед-то что? Греча со зразами? Утка?

— Миндальный торт с черными раками! Что, что…

— Мож, уха?

Гальченко варил замечательную похлебку из судака, наваристо-головастую и требухастую: в этом-то и заключался секрет – готовить из нечищеной рыбы.

— Узнаешь, когда в тарелку заглянешь. Картошки лучше начисть.

На обед был жирный суп с вермишелью.

Долгими вечерами Куган смотрел на своих чешуйчатых питомцев – как они роются в песке, спят, лакомятся давлеными ракушками, шевелят перышками и хвостиками – и думал о случившемся на глубине.

Куда шла лодка с тварью? Что делала у берегов Севастополя? Как долго лежит на дне? С Гражданской войны, когда город пестрел от английских и французских френчей? Дольше? Кем была тварь – псом или хозяином? Ее заточили? Перевозили, как торпеду? Пытались убить?