Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 11 – Ирина Серебрянская

Пахло табаком, перегаром и ещё чем-то тяжёлым, мужским, въевшимся в стены за долгие годы.

На стене висела огромная картина — девушка с веслом, какие висели во всех советских санаториях, неуклюжая, безвкусная, но почему-то трогательная в своей старомодности. Дорогая мебель соседствовала с дешёвыми постерами «Комбинации» и «Ласкового мая» — видимо, кто-то из обитателей пытался привнести сюда уют, но бросил это дело на полпути.

Это было жильё людей, у которых были деньги, но не было дома. Марта села на краешек стула на кухне (кухня тоже была роскошной — итальянский гарнитур, но плита в жиру, раковина завалена грязной посудой, холодильник, судя по звуку, работал с натугой, как старый трактор). Она обхватила себя руками и стала ждать.

Ждать — это она умела. Бабушка научила: «Ждать, внучка, тоже труд. Иногда самый тяжёлый».

Часы на стене показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать, потом час ночи. Марта то проваливалась в дремоту, уронив голову на сложенные на столе руки, то вздрагивала от каждого звука в подьезде — шагов, шума лифта, далёких голосов.

Она не знала, чего ждать. Не знала, вернутся ли те двое сегодня. Не знала, зачем они её сюда привезли. Не знала, что будет завтра.

В тёмном стекле окна, за которым мерцали огни Москвы, отражалась маленькая фигурка в старом пальто. Марта смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она не бежит, не кричит, не бьётся в истерике?

Потому что бежать некуда. Кричать бесполезно. А истерика — роскошь, которую она не может себе позволить. Бабушка не простила бы.

Они вернулись около двух ночи.

Сначала Марта услышала шаги в коридоре — двое, разные. Один — тяжёлый, уверенный, хозяйский. Второй — более лёгкий, быстрый, нервный.

Потом голоса — неразборчивые, приглушённые расстоянием. Потом тишина. А потом в дверном проёме кухни возникли они оба.

Борис — огромный, уставший, злой. Кожаная куртка расстёгнута, под ней — рубашка, мятая, с пятнами (кровь? грязь? — Марта не решилась вглядываться).

Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд по-прежнему тяжёлый, как кувалда. Андрей за его плечом, чуть сбоку. Тонкий, гибкий, в очках, которые блеснули, поймав свет. На нём была простая водолазка, испачканная чем-то тёмным на рукаве, и старые джинсы. Но в нём не было той звериной усталости, что в Борисе. Он смотрел на Марту с интересом — живым, тёплым, почти человеческим. Борис прошёл к столу, сел тяжело, заскрипев стулом. Достал пачку «Примы», закурил прямо на кухне, бросив пепел в раковину. Андрей остался стоять в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

— Ну что, Марта из Кимр, Досиделась?

сказал Борис, выпуская дым в потолок.

Она молчала, глядя на него во все глаза.

Ты есть хочешь? — спросил Андрей неожиданно мягко. — Мы тут... замотались. А ты, наверное, с самого утра не ела?

Марта кивнула — осторожно, боясь, что это ловушка.

Андрей подошёл к холодильнику, открыл. Внутри было пусто — пара банок пива, плавленый сырок «Дружба», засохшая колбаса и почему-то банка с солёными огурцами.

Ну, извини, — усмехнулся он. — Холостяцкий быт. Не ждали гостей. Она не гостья, — отрезал Борис. — Она... своя теперь.

Своя. Это слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Своя — это как? Вещь? Рабыня? Или что-то другое?