Книга Мой кремень, страница 2 – Зоя Огнева

Костров хрипло рассмеялся.

— Жадная тварь. Очередная шваль, решившая заработать на калеке. Думаешь, отсидишься тут, вытирая мне слюни, и уедешь богатой? Врачи сказали — шансов ноль. Позвоночник в труху. Я труп от поясницы и ниже. Реабилитолог она! Смирись с поражением, забери подачку и проваливай, пока я не приказал парням выкинуть тебя за ворота.

Вера внезапно наклонилась вперёд. Так низко, что Костров почувствовал едва уловимый, успокаивающий аромат лаванды от её кожи. Она оперлась ладонями о подлокотники его кресла и глядя в глаза тихо произнесла:

— Мне плевать, что сказали ваши врачи, Костров. И мне плевать, кем вы меня считаете, — выдохнула она ему прямо в лицо. В её карих глазах на секунду полыхнула жестокость, не свойственная гражданским. Такой взгляд мог быть только у убийцы... или у военного. Руслан на миг осёкся. — Хотите сдохнуть в этом кресле под грузом собственной желчи и алкоголя? Пожалуйста. Но пока тикает мой контракт и капают мои деньги — вы будете пахать так, как в своём спецназе не пахали. А пока... Отдыхайте.

Она выпрямилась и направилась к выходу. Дверь за ней закрылась с негромким щелчком.

Руслан остался в залитой солнцем комнате один. Внутри, под слоем полугодовой депрессии и черноты, впервые зажглось забытое и злое чувство.

Азарт.

Он был уверен, что раскусил её. Жадная, упрямая девка, которая ради денег готова залезть к волку в пасть. Всё понятно с этой Верой. Вот только ему было неясно, зачем Марина отправила к нему реабилитолога. Решила сменить тактику, чтобы заполучить акции?..

Кремень сжал кулаки так, что хрустнули суставы.

«Что же, реабилитолог Вера, — подумал он. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда будешь убегать из моего дома в слезах».

— Вы понимаете, что это профессиональный суицид, Леонова? — директор спортивного комитета швырнул на стол стопку распечаток с кричащими заголовками интернет-изданий.

Вера вопросительно вздёрнула бровь.

Она сидела на неудобном офисном стуле, расправив спину, и небрежно взглянула на распечатки. На развороте верхней газеты красовалось её фото на фоне олимпийских баннеров и жирный шрифт: «Методы гестапо в нашей сборной? Известный гимнаст обвиняет реабилитолога в жестоком обращении».

— Я вернула Колесникова в строй за три месяца до Олимпиады после сложнейшего разрыва сухожилия, — ровно ответила Вера, удерживая голос от дрожи. Она была в ярости. Вместо заслуженного признания, её отчитывали, как девчонку. — Он взял золото.

— Да, но какой ценой?! — чиновник побагровел. — Он плакал на камеру в утреннем шоу! Рассказывал, как ты заставляла его заниматься через невыносимую боль, как заперла в зале и не выпускала, пока он не выполнил норму! Общественность в ярости. Спонсоры грозят разрывом контрактов. Мне плевать на его золото, Леонова, мне нужны тишина и порядок.

Он поправил галстук, который душил его, и тише продолжил:

— Нам пришлось приостановить твою лицензию до окончания разбирательства. В сборной тебе пока делать нечего. Иди.

Его слова прозвучали приговором для Веры.

С безупречно ровной спиной она встала и молча вышла из здания комитета под палящее городское солнце. Ноги её были ватными, голова не соображала.

Она добралась до своей крошечной съёмной квартиры, заперла дверь и сползла по ней на пол. Внутри разверзлась выжженная дыра. Карьера, имя, репутация — всё, ради чего она впахивала последние восемь лет, исчезло. У Веры не было личной жизни, не было мужа, детей или хобби. Работа реабилитолога была её воздухом, единственной идентичностью. Без неё она не представляла себя. Осознание того, что её выкинули из профессии, как бракованную деталь, накрыло удушливой волной отчаяния. Хотелось выть, но слёз не было.