Книга Прости меня, отец, страница 57 – Катерина Сент-Клер

— Айви? – кричит она. – Ты не могла бросить сраную трубку!

Она швыряет телефон на траву. Закрывает руками лицо. Рукава худи заглушают ее крики. Ее всхлипы еле слышны, голос охрип от долгих рыданий.

— Никого из вас не было там, – плачет она. – Никого, кроме его и меня, – продолжает. – И теперь я одна со всем этим.

Я делаю шаг вперед, и она слегка поворачивается – достаточно, чтобы я увидел ее лицо.

Красивые глубокие глаза опухли от слез, щеки порозовели, темные волосы обрамляют ее лицо, искривленные губы выглядят почти ангельскими. Она слишком сосредоточенно копается в своем рюкзаке, чтобы заметить меня, потом достает лоскуток дрожащими руками.

Это не мое дело.

Я просто должен оставить ее…

Но потом я вижу, как лезвие поблескивает на солнце, и мое сердце падает, когда она закатывает рукав, открывая свежие раны на коже.

Все – прямые надрезы.

Все – от ее рук.

Я потрясенно наблюдаю, как она проводит лезвием по запястью, оставляя красный след; боль заглушает ее всхлипы.

Она добавляет новые отметины, ее лицо искажено болью. Вид кого-то столь прекрасного, кто выбирает причинять себе боль, разжигает ярость во мне.

— Что, блять, слышишь меня теперь? – шипит она, срывая цепочку с шеи и бросая в траву.

Она смотрит на свое окровавленное запястье, потом поворачивает лезвие и мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что она больше не держит его горизонтально.

— Т-ы, – задыхается она, – слышишь меня?..

— Прекрати, – шиплю я, навалившись на нее со спины, одной рукой сжимаю ее окровавленное запястье, а другой – лезвие, не обращая внимания на боль, когда оно впивается в мои пальцы. Я выбрасываю его, и оно падает рядом с ее крестом и телефоном.

— О боже, не… – всхлипывает она, ее голос дрожит от страха. – Пожалуйста, не говори никому.

Она чуть не убила себя и переживает о том, что подумают люди?

Насколько же ебанутый этот город?

Я продолжаю удерживать ее, ее тело подрагивает в моих руках.

— Я не причиню тебе боль, – шепчу я, стараясь сохранять спокойствие. – Но ты собиралась навредить себе. – Она переносит вес с одной ноги на другую. – Кем бы я был, если бы позволил тебе это сделать?

Она смеется, но пораженчески.

— Или ты из церкви и пытаешься подлизаться к моему отцу, – вздыхает она, – или ты не отсюда. Любой другой позволил бы мне это сделать, – шипит она, и ненависть к себе в ее голосе режет глубже, чем любое лезвие.

Я сжимаю ее сильнее, чувствуя, как стекающая по ее запястьям кровь капает на мои пальцы.

— Да? А если бы ты сделала это? Тогда что? – спрашиваю я, пытаясь направить ее мысли в другую сторону.

— В католической школе мне всегда говорили, что самоубийство – грех, в котором уже не раскаешься. Так что, полагаю, мне бы досталось местечко в аду.

Она католичка.

Единственная католическая церковь в Айдлвуде – моя.

Отлично.

Я остановил одну из моих будущих прихожанок от ебаного суицида.

— Полная херня, – вздыхаю я, удерживая ее. – Есть люди хуже тебя, которые заслуживают места в аду, – шучу я, пытаясь сбавить напряжение.

— Да? – спрашивает она. – Ты меня даже не знаешь.

— Почему ты плачешь?

— Это что, мать твою, исповедь? – резко отвечает она, пылая гневом.

— Вот как я это вижу: у тебя есть два пути. Расскажи мне, что случилось, и облегчи душу или сиди здесь и жалей себя, посмотрим, куда это приведет. Если уж ты хотела умереть, то начала бы с вертикального разреза. – Она фыркает, когда я бросаю ей вызов. Она знает, что я прав.