Книга Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона, страница 118 – Кристина Юраш

Генерал тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько покорности судьбе, что мне стало смешно.

— Разумеется, — проворчал он.

— Ее кормят объедками из столовой. Хлебом, сыром. Она стала ручной. Выбегает, если три раза постучать рукой по полу возле тумбочки капрала Дрейка.

Анкей потер переносицу. Я впервые за весь день, за всю эту страшную неделю почувствовала, что могу дышать. Нормально. Свободно. Воздух больше не давил на грудную клетку.

— И ты участвовала в этом? — он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Теплое. Живое.

Я отвела взгляд, изучая узор на ковре.

— Возможно, — уклончиво сообщила я.

— Львина!

— Да, участвовала, — призналась я, поднимая на него глаза. — Когда во второй роте была внезапная проверка инспектора из столицы, Мистер Пьер несколько дней жил у меня в тумбочке. В шкафу для белья. Я потом это все стирала. Он же хорошо кушал и много гадил. Все, что делает приличный голубь. Я кормила его крошками и прятала от тебя, когда ты приходил с проверкой. Наша рота не хотела отдавать его. Мы чуть не подрались, но решили, что лучше отдать его обратно. Но у нас осталась договоренность. Если у кого проверка, голубь переезжает.

Несколько секунд стояла тишина. Только дождь снова застучал по стеклу, настойчивее, громче.

Потом Моравиа неожиданно рассмеялся.

Тихо. Устало. Но по-настоящему. Этот смех шел из глубины груди, снимая напряжение, накопившееся за годы службы. Он звучал странно в этом строгом кабинете, но невероятно правильно.

И именно от этого смеха у меня защипало глаза. Резко, болезненно. Слезы подступили внезапно, предательски. Я быстро отвернулась к окну, смахнув влагу тыльной стороной ладони.

Поздно.

Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

— Ты что? — его голос стал мягче, ближе.

— Ничего, — пробормотала я, стараясь выровнять дыхание.

— Львина.

— Уже ничего, — я глубоко вдохнула, но голос все равно дрогнул. Совсем немного. — Просто сегодня был тяжелый день. Так вот, я не закончила. Анкей, понимаешь, твои мальчики — не чудовища. Но они станут ими в тот момент, когда рука кого-то из командиров выбросит бедного голубя, который не может летать, в окно. Когда сапог командира растопчет Мадам Патти. Вот тогда родятся чудовища. Настоящие. Которые будут знать, что ни к чему привязываться нельзя. Ни любви, ни милосердия, ни жалости. А пока еще есть шанс, если, конечно, генерал отдаст приказ не трогать голубя и мышку.

Его взгляд стал мягче. Он подошел ближе, но не коснулся меня. Дал пространство. Дал воздух.

Я посмотрела вниз, на полигон. Дождь размывал очертания зданий, превращая Академию в акварельный рисунок. Внизу, под зонтом, шли два кадета. Один нес книги, другой спорил, активно жестикулируя. Кто-то смеялся, перебегая через лужу. Обычная жизнь. Та самая жизнь, хрупкая, смешная, нелепая, которую они должны были защищать. Которую они часто забывали видеть за строевой подготовкой и уставами.

— В них есть любовь, — тихо сказала я, проводя пальцем по холодному подоконнику.

— В ком? — не понял он.

— В твоих кадетах. В твоих солдатах. Есть милосердие. Есть доброта. Есть сострадание. Они прячут голубей. Кормят мышей. Делятся последним куском хлеба, хотя с такими нагрузками им самим мало. Просто нужно сделать так, чтобы они не потеряли все это. Чтобы приказы не выжгли все дотла.