Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 36 – Анна Фурман

— Вспоминать прошлое нужно, если в будущем мы не хотим повторить его ошибок.

— Так вы считаете, ваши чувства к Бернарду были ошибкой?

— Чувства не могут быть ошибкой, – улыбнулась Сольвейг.

Она была права, и в глубине души Даниэль знал это, хоть там же, на самом дне, еще саднили иные раны, нанесенные не оружием, но старой обидой.

— Время лечит, – Сольвейг словно прочла его мысли.

— Вы забываете, фру, у меня его значительно меньше, чем у вас.

Она впервые за весь вечер посмотрела Даниэлю в глаза.

— Я никогда не забрала бы вашу мечту. Даже если это…

— Всего лишь мороженое.

Сольвейг рассмеялась так звонко и неожиданно, что с ветки вспорхнула птичка. Деревья поредели, впереди показался нарядный, сверкающий всеми огнями город. Он жил сам по себе, не беспокоясь о больших драмах крошечных человечков. Даниэль вдруг подумал, что все время мира не сумело бы исцелить лучше, чем этот смех.

* * *

«Снова стать человеком, научиться мечтать», – слова Даниэля не шли из головы. Сольвейг крутилась с боку на бок, пытаясь уснуть, но сон не шел. Ответов не дали даже карты. Этой ночью в гостинице было тихо: ни стонов, ни завываний, ни топота – все призраки испарились. Все, кроме одного.

Та зима в Севилье выдалась на удивление мерзкой. Не проходило и дня, чтобы на землю, как из проклятого рога изобилия, не лился холодный дождь. Улицы размокли и превратились в кашу. Грязь летела из-под копыт коней и колес повозок, за шиворот капала вода, а ветер, окончательно обезумев, голосил в трубах и бесновато отплясывал на площадях, которые утратили свой лоск до весны.

Сольвейг ухаживала за больными в госпитале. Бернард был слаб. Его легкие хрипели, как старая телега, но в душе горел огонь. Даже в бреду, бессонными ночами, когда Сольвейг прикладывала к его лбу мокрую тряпку, чтобы облегчить жар, и поила отваром лакрицы, он грезил о дальних странах. Сольвейг не жалела Бернарда. Люди рождались и умирали на ее глазах – сменялись целые поколения, но что-то в его словах, в его мечтах и отчаянном стремлении выжить пробудило желание спасти бедолагу во что бы то ни стало. За то недолгое время, что они провели вместе, Бернард начал казаться ей старше и мудрее порой, чем она сама.

Она собиралась бежать из Севильи – люди начали замечать, что юная медсестра не постарела ни на день, несмотря на тяжкий каждодневный труд. И что могло быть лучшим поводом сменить климат, чем промозглая зима? Сольвейг читала Бернарду новый роман Диккенса «Большие надежды», и сама преисполнилась ими. В ее бесконечных странствиях всегда не хватало попутчика. Бернард тоже был одинок. Когда мог говорить, не задыхаясь от кашля, он рассказывал Сольвейг о своей семье и опустевшем доме в Северной Дакоте. Однажды и Сольвейг открыла ему секрет. Бернард ухватился за него – утопающий не волен выбирать. Он отдал ей карту, и тут же пошел на поправку. Слух о чудесном исцелении смертельно больного американца быстро разлетелся по округе. Побег был предрешен.

Они поселились в деревеньке, на берегу реки, представившись супружеской парой. На том же берегу летней ночью Бернард признался Сольвейг в своих чувствах. К собственному удивлению, она ответила взаимностью. Но время шло, и, окрепнув телом, Бернард ослабел душой. Он больше не рвался покорять неизведанные вершины, и тот огонь, что пленил Сольвейг, погас навсегда. Она знала: если вернуть ему мечту, вскоре Бернард зачахнет и умрет.