Книга Отец моей подруги. Запретная связь, страница 11 – Рия Уллу

— Нет, это не правильно. — шмыгнула носом, стирая предательскую слезу. — Удали. Сейчас же, — прошептала себе, тыкая в экран мокрыми пальцами.

Галерея. Фото. Долгое нажатие... «Удалить».

Палец завис над кнопкой. На экране — они. Александр, с лицом, которого я никогда не увижу в свою сторону. Ася, с закрытыми глазами и губами, приоткрытыми будто в немом стоне. Искусство? Да хуже порно.

— Чёрт, — выругалась я, пряча телефон. — Завтра удалю. Утром. Обязательно.

И побрела обратно, спотыкаясь о ступеньки. Мокрые волосы лезли в глаза. Где-то внутри возрастал стыд. За себя. За свои мысли.

Ася

Холст, над которым Александр работал последние несколько часов, сорвался с мольберта с глухим, неприятным стуком. Он шлёпнулся на пол мастерской, и густые, вязкие мазки охры и сиены разлетелись в стороны, долетев даже до меня и забрызгав краской мои босые ступни. Холодная, липкая субстанция неприятно ощущалась на коже, но я не смела пошевелиться.

Александр отвернулся от мольберта, резким, яростным движением смахнув кисти со стола. Они полетели во все стороны, издавая резкие звуки, которые отдавались эхом в тишине студии.

— Нет, нет, нет! — его голос резанул, как стекло. — Все не то!

Он взглянул на меня. Его глаза были как угольки — чёрные, тлеющие, в них горел огонь неудачи и ярости. В этом взгляде не было понимания или сожаления, только требование, болезненное и неумолимое. И я не понимала, в чём причина. В нём? В его видении? Или во мне?

Неужели я была настолько плоха как модель, что не могла дать ему то, что он ищет? Эта мысль уколом вонзилась в сознание, добавляя к физической усталости ещё и эмоциональную боль.

Кисть, которую он всё ещё сжимал в руке, дрогнула. Я видела, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки, и на секунду мне показалось, что он сейчас разобьёт её о стену, как сделал бы со всем, что не отвечало его требованиям.

Но вместо этого он резко выдохнул, словно сдерживая в себе бурю, и схватил новый, чистый холст. Он поставил его на мольберт с такой силой, что деревянная рама жалобно заскрипела.

— Позу. Снова, — приказал он, его голос был низким и жёстким.

Я послушно, насколько позволяло измученное тело, вытянула руку, пытаясь удержать изящный изгиб арабеска*, сделать его максимально эстетичным, воздушным, как требовало классическое искусство.

Но тело уже не слушалось. Спина ныла от часов неподвижности, мышцы дрожали от напряжения, которое я пыталась скрыть. Каждая секунда в этой позе ощущалась как вечность, как пытка, в которой моё тело было инструментом, а я – лишь исполнителем.

— Все не то, — проворчал он, подходя вплотную. — Ты устала, я понимаю... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то, что могло бы быть пониманием, но тут же исчезло. — ...но ты будто недостаточно стараешься. Ты не отдаёшься этому полностью.

Слова впивались под кожу, будто тонкие, острые иглы.

"Недостаточно стараешься"?

Я стиснула зубы, сглотнув ком в горле, чувствуя, как дрожь от усталости и обиды подбирается к вискам. Я отдавала этому каждую каплю своей энергии, своей силы, даже своей души. Но он этого не видел. Или не хотел видеть. Для него существовало только его видение, его искусство, и если я не соответствовала ему, значит, это моя вина, мой недостаток.