Книга Тарский горячий твой, страница 23 – Хельга Дюран

— Сейчас я отнесу коробки в подвал и отвезу вас, — сказал Иван, подхватывая самую большую.

Я проводила взглядом его мощную, широкоплечую фигуру и быстро приняла позу спящей. Лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как он ходит по комнате, шуршит целлофаном.

Потом шаги приблизились. Остановились. Я сквозь ресницы увидела его силуэт на фоне мерцающей ёлки. Он постоял так, кажется, целую вечность. У меня аж нос зачесался от напряжения, но я доиграла спящую до конца.

Потом раздался знакомый шорох — Иван накрыл меня тем же тяжёлым пледом. В этот раз его рука, поправляя край, снова на мгновение коснулась моей щеки. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.

Он не стал меня будить. Просто ушёл, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала в разноцветных бликах, укутанная в его плед, и тихо-тихо улыбалась.

План «закрепиться на плацдарме» выполнялся строго по графику.

Утром я проснулся с мыслью о Юле. Как работодатель, конечно же. Мне показалось логичным предложить Юле жить здесь, у меня. Это было удобней и проще.

Я повторял это про себя, как мантру, пока брился. Пока выбирал рубашку. Пока спускался по лестнице, слыша, как на кухне приятно звенит посудой моя помощница.

Проще жить здесь. Не мотаться туда-сюда. Дом большой. Комнат много. Рационально.

Ра-ци-о-наль-но.

Мне уже не терпелось узнать, что сегодня будет на завтрак. Всё же правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Словами не передать, как приятно, когда тебе женщина готовит, а не ты сам. И пусть модные блюда Юли мой организм не принимал, остальное готовила она вполне сносно.

Вот и сейчас было страсть как любопытно, чем меня будет удивлять девушка.

Зашёл на кухню, и рациональность дала трещину.

Юля стояла у окна в спортивных штанах, которые облегали её так, будто были нарисованы прямо на ней, и в растянутой футболке, выбившейся из-под пояса. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выпали и касались шеи.

Лицо без косметики оттого живое, утреннее. Она тянулась к карнизу, пытаясь прицепить какую-то тканевую ленту к шторе, и футболка задиралась, открывая полоску гладкой, бледной кожи на пояснице.

Я замер в дверях, как школьник, застуканный за подглядыванием.

— Что это вы делаете? — спросил я, и голос прозвучал сипло, как будто прокаркала ворона.

Она обернулась. Улыбнулась так легко, будто мы живём вместе лет десять и это обычное утро обычных людей. Я от её улыбки забыл, зачем пришёл.

— Доброе утро, — пропела она. — Делаю уют.

— У меня и так уют, — буркнул я, проходя к столу.

Сегодня она постелила на него скатерть? Когда успела? И где взяла? Светлую, с едва заметным геометричным рисунком. На середине маленькая стеклянная вазочка с еловой веткой. Ветка пахла так, что сразу захотелось в лес.

Вспомнил. Кажется, соседка скатерть мне подарила. Лет десять назад. Я и забыл про неё.

Я, вообще-то, пожрать пришёл, а не тряпками любоваться.

— А что у нас на завтрак, Юленька? — с нажимом спросил я, намекая самой интонацией, что я дико голоден.

— Овсяная каша. Садитесь, Иван Петрович, уже всё готово.

Блядская овсянка. С детства её ненавижу всей душой.

— А ничего другого нет? — с надеждой спросил я. — Я овсянку не люблю.

— Мы как-то меню с вами подробно не обсуждали, — пожала плечами Юля. — Могу яичницу поджарить на скорую руку.