Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 53 – Марьяша Ришелье

— Я пытаюсь, — буркнул Серёга, и я сделала вид, что не услышала.

Мы вышли из дома и остановились на крыльце. День клонился к вечеру, декабрьское небо темнело, и где-то там, за голыми розовыми кустами и черными деревьями, стоял лес. А в лесу — человек, который четыре года охранял чужую семью, убивая всех, кто мог ей угрожать. И всех, кто мог стать для нее подарком.

— Ну что, напарник? — сказала я, поправляя шарф. — Будем готовить фальшивых грабителей.

— Будем, — кивнул Воронов. — И еще кое-что. Я запросил архивы камер за все четыре года. Если он там засветился хоть раз — мы его возьмем. А если нет... — он пожал плечами, —...тогда ловушка.

Мы пошли к машине. За спиной, в окне второго этажа, мелькнул силуэт Таи — вишневые волосы, салатовый свитер, кукольный профиль. Она смотрела на лес. И я не знала, что она там видела — просто голые деревья или человека, который год дарил ей розы через ее сына.

Офис гудел, как растревоженный улей. Технари наконец-то скинули результаты анализа архивных записей с камер Полянских за все четыре года — и картина, которую мы увидели, одновременно подтверждала наши догадки и заставляла кровь стынуть в жилах.

Воронов сидел за компьютером, подперев голову рукой, и смотрел на экран с таким выражением, будто тот показывал ему не зернистые ночные кадры, а личное оскорбление.

— Четыре года, Тань. Четыре гребаных года он появляется на границе видимости камер. Стоит, смотрит на дом, уходит. Ни разу не засветил лицо. Ни разу не ошибся. Ни разу не подошел ближе, чем нужно. Как будто он знал, куда смотрят камеры, еще до того, как их установили.

— Или он просто очень, очень осторожен, — сказала я, придвигая стул и садясь рядом. — Терпеливый, однако, социопат.

— Терпеливый — не то слово. — Воронов откинулся на спинку и потер глаза. — Сначала просто смотрел. Хрен знает сколько. Месяцы. Может, год. Просто стоял в лесу и смотрел на чужую семью. А потом влезли грабители. И он их убил.

— И снова стал просто наблюдать, — подхватила я. — Как будто ничего не случилось. Еще три года. А потом — за один год — восемь трупов.

— Почему такой разрыв? — Воронов повернулся ко мне. — Почему он ждал три года после первых убийств, а потом вдруг начал убивать снова?

Я встала и подошла к нашей доске, где уже красовалась обновленная схема. Четыре года назад — два предполагаемых трупа грабителей (тела пока не нашли, но поиски шли). Год назад — первая проститутка. Дальше — по нарастающей: раз в несколько месяцев, потом раз в месяц, а между седьмой и восьмой — около трех недель.

— Первое убийство было для защиты, — начала я, глядя на доску. — В его голове это выглядело правильно. Грабители стали триггером. Понимаешь? До них ему хватало просто смотреть на Полянских. Видеть их. Знать, что они есть. Что они живут своей странной, нездоровой, но такой притягательной для него жизнью. Он приходил ночами, стоял на границе света и тени, смотрел на окна — и этого было достаточно.

— А потом появились грабители, — сказал Воронов.

— Да. Его идеальной семье возникла угроза. И он среагировал мгновенно. Без колебаний. Без сомнений. Потому что в его картине мира это было единственно верное решение: защитить стаю. Он их убил — и снова стал наблюдать. И радоваться тому, что смог их защитить. Что он им нужен. Что он — их тайный страж, их ангел-хранитель. Это давало ему ощущение принадлежности.