Книга После измены. Излечи мою боль, страница 40 – Галина Колоскова

Заканчиваю операцию. Накладываю последние швы. Пациент будет ходить. Моя маленькая, реальная победа, но та, другая битва, за стенами операционной, висит на волоске.

Нахожу Елену в кабинете функциональной диагностики. Она смотрит на экран УЗИ-аппарата, объясняя что-то пожилой пациентке с отёчными коленями. Лицо спокойное, голос ровный. Лена держится, но я вижу тень под глазами, лёгкую дрожь в пальцах, кладущих датчик на место. Она на пределе.

Мы встречаемся позже, в пыльном классе. Выкладываю всё, что узнал от своего источника.

— У нас есть доказательства, но актриса — ненадёжный свидетель. Её легко сломать или представить, как нашу сообщницу. Депутат готов поднять волну. Твоя жалоба на подставную пациентку может обернуться встречным иском о клевете и сговоре. И, — делаю тяжёлую паузу, — мои ресурсы не безграничны. Мой человек в минздраве дал понять — дальше помочь не сможет. Депутат давит на него. Следующий звонок будет не предупреждающим, а с приказом.

Она сидит, сгорбившись, уставившись в стол. Надежда, ярко вспыхнувшая вчера, гаснет на глазах.

— То есть, мы ничего не можем сделать? — в расстроенном голосе нотки безысходности. — У нас есть фото, переписка, признание той женщины… и всё это ничего не стоит?

Сердце в груди глухо стучит. Не могу видеть её в таком состоянии. Красивая женщина должна дарить любовь, а не бороться с последствиями измены и подлой подставы. Говорю со знанием дела:

— Стоит. Но не в лоб. Они играют в игру, где правила пишут сильнейшие. Мы можем затеять скандал, но проиграть в чём-то большем. Они готовят твоё отстранение. Меня могут вызвать «для беседы» по старому делу.

— Что за дело? — она поднимает на меня глаза. В них нет любопытства, только усталая потребность всё знать. Вздыхаю. Рассказывать не хочется. Но она имеет право на пояснение.

— Десять лет назад. В столичной клинике. Сложнейшая операция на позвоночнике у подростка. Всё пошло не так, началось массивное кровотечение. Спасти не удалось. Я был вторым ассистентом. Но главный хирург, обладающий связями, составил протокол так, что виноватым оказался я. Мол, не так подал инструмент, вовремя не среагировал. Меня уволили по статье. Пациентка, мать мальчика, подала в суд. Дело замяли, но она до сих пор пишет гневные письма, угрожает. Не знаю — они нашли её. Или она сама к ним пришла. Но теперь это — их козырь.

Рассказываю без эмоций, но внутри всё сжимается от горечи. Елена слушает, не перебивая. Потом молча кладёт свою руку поверх моей. Её пальцы холодные.

— Прости, — шепчет, глядя в глаза. — Я втянула тебя в эту историю.

Проглатываю ком в горле. Редкое качество — готовность взять вину на себя. В очередной раз удивляюсь, как идиот Сергей мог поменять её на Викторию?

— Я вошёл в неё сам, — поправляю, накрывая её руку своей. — И не жалею. Но теперь мы должны быть умнее. Не станем атаковать в лоб. Нужен обходной манёвр.

— Какой?

— Конгресс, — говорю я. — Все идёт к тому, что проверка не успеет закончиться, и наши доклады не допустят. Но мы сможем выступить не как докладчики, а как… оппоненты. Я договорился. На секции, где будет выступать Виктория, я буду в составе президиума. Обеспечу тебе право на вопросы из зала. Официально, по регламенту. Ты задашь ей те же три вопроса, но перед расширенной аудиторией не только города. Перед светилами из других регионов. На её месте я бы умер от стыда. Или сорвался. А если сорвётся — мы получим видео её непрофессионального поведения. Это уже не клевета двух врачей, а публичный провал перед медицинским сообществом. Даже её дядя не сможет это замять.