Книга Арахнид, страница 112 – И. В. Офелия

Я ушла в спальню, забрав с собой свечу. Кровать была с деревянным балдахином – тяжелые шторы аккуратно стянуты веревками, открывая темно-зеленое постельное белье.

Каждая новая находка в моей комнате оставляла в душе липкий след ужаса.

По стенам, вперемешку со старыми фотографиями в дорогих рамах, каких раньше не было, висели связки сушеных трав. Французские двери вели на маленький балкон. Рабочий стол – больше того, что был в старом доме – освещался как в мастерской. И конечно, как и все здесь, он был с иголочки – ни одной царапины, ни следа жизни. Все дороже, чем могло бы быть, и в то же время со вкусом. Знакомые вещи – но без истории. Не мои, просто декор.

Я должна бы радоваться подобному. Что не приходится думать, что выбрать – еду или приличную жизнь. Но мысль, что обо мне кто-то заботится, не укладывалась в душе. Она вообще отказывалась это принимать.

— Не могу, – простонала я, задула свечу и вышла из комнаты.

На втором этаже подошла к одной из деревянных дверей. Пришлось перешагивать через сумки и коробки. Я хотела постучать, но все внутри кричало: не смей. Я дышала, перебирала в голове сценарии, но решила их игнорировать. Подняла руку, чтобы постучать – и вместо этого взялась за ручку.

— Я уж думал, ты так и будешь там пыхтеть до утра. – Люка даже не оторвался от альбома.

— Считаешь, перед встречей с тобой не нужно перевести дух?

— Не понимаю, почему все так говорят. – Он поднял глаза. – По-моему, я само очарование.

Уголок его губ дернулся в усмешке. Он устроился поудобнее, прислонившись к спинке кровати, и отложил альбом. Его налитые кровью глаза изучали меня издалека.

— Почему у тебя глаза…

— Чтобы видеть цвета. – Он кивнул на россыпь масляных карандашей, разбросанных по кровати.

— Я думала, это непроизвольная реакция, – нахмурилась я.

— Непроизвольная. – Он оскалился, как голодный пес. – Возникает при сильном возбуждении, особенно…

— Хватит! Избавь меня от этих образов, – фыркнула я.

— Ты сама спросила, – усмехнулся он. – Раз пришла ко мне за утешением, значит, что-то гложет.

— Это ты будешь искать утешение, когда я закончу.

— Прости? – Люка издал недоуменный смешок.

— Мне не нравится, что ты здесь.

— Представляю. Но мы делаем то, что лучше для нашего Гнезда, верно? – Он прищурился, в голосе зазвенела насмешка, будто он бросал вызов.

— Тебе нельзя ими кормиться. Трогать их. Ничего.

— И кто это решает?

— Я. И они послушают.

Люка откинулся назад и кивнул, будто перебирая варианты у себя в голове.

— Тебе запрещено здесь кормиться. Я ясно выражаюсь?

— Несправедливо как-то, если честно.

— Последнее, чего ты заслуживаешь,– это справедливость.

— Ладно, найду себе еду сам. Только потому, что твои дворняги мне пищеварение испортят, – фыркнул он, но губы его дернулись в усмешке. – Если ты меня так ненавидишь, – он скользнул по мне взглядом, – почему я до сих пор не мертв, как мне обещали?

— Потому что Виктор для меня еще жив, и я пока не решила, стоят ли твои таланты того, чтобы тебя оставить.

— О? – улыбнулся Люка.

— Но, – не отступала я, – откуда мне знать, что наши с тобой цели вообще совпадают?

— Моя цель – выжить. Мне не важно, как. Если для этого нужно тебе помогать – значит, так и будет. Не путай самосохранение с благотворительностью.

— Ты жив только потому, что меня попросили тебя оставить.