Книга Арахнид, страница 165 – И. В. Офелия

— Он был профессором, ты говорила.

— Отличным наставником – только не для дочери. – Она пожала плечами.

— Тогда почему ты плакала о нем, когда убила?

— Потому что во мне все еще теплилась надежда, что однажды он посмотрит на меня так же, как на Исаака.

Она принялась теребить кожу вокруг ногтей, и я потянулся, чтобы взять ее за руки, утешить, но Алина отдернула ладони.

— Никакой ум и никакие академические успехи не затмили бы того факта, что я убила мать при рождении, и весьма жестоко, что я так на нее похожа.

Наступило долгое молчание – я чувствовал, что Алина на грани. Воздух вокруг нее отдавал солью готовых пролиться слез.

Я вытянул ноги, откинувшись на руки.

— Я единственный сын человека, который считает, будто мир у него в кармане, – усмехнулся я. – В детстве и сам так думал. Верил, что следующим, для кого мир запляшет, буду я.

Алина взглянула на меня так, будто я просто потакаю ей.

— Разве не все мы считаем, что власть родителей перейдет к нам?

Я покачал головой.

— Разница в понимании того, что не все, что нам оставляют в наследство, принадлежит нам по праву.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты спрашивала, почему я не помог тебе тогда. – Я склонил голову набок. – Мы с отцом зашли в тупик много лет назад – и у меня не получалось из него выбраться. Все, что он создал, построено на чужих костях. Он ждал, что я продолжу его дело, но я не мог. А силы были неравны – стоило ему дать знак, и меня бы растерзали.

— А потом появился мой яд…

— Ты даже не представляешь, что совершила… нечто, считавшееся невозможным, – перебил я жестко. – Мы сами состоим из яда. А ты покалечила одного из нас так, что он не смог исцелиться. Такого мы никогда не видели.

— Это вышло случайно…

— Не надо, – усмехнулся я. – Ты сравняла счет. Давно пора было кому-то нас осадить.

— Из-за чего вы поссорились с отцом?

— Я устал терять людей, когда единственным объяснением было – «так уж вышло». Меня учили: иметь все – эгоистично, нужны жертвы. Стремиться к тому, чего хочешь ты, или менять то, что тебе предназначили, – значит предать себя и свой долг перед семьей.

— Это то, что ты сейчас делаешь? – тихо спросила она. Наши руки лежали рядом на кровати. Алина вытянула мизинец и коснулась моего. – Ты предаешь себя, Сайлас?

— Я не… – От покалывания ее пальца, скользнувшего по моей руке, меня будто током ударило. – Я больше не хочу причинять боль людям.

— И что же за озарение привело тебя к подобному выводу? – поддразнила она.

— Отец называл это неизбежным злом. – Я покосился на наши переплетенные пальцы. – Но, если неизбежное зло – плата за наследие, может, и наследие это не стоило называть своим?

— Что за наследие?

— Гнездо. – Я замолчал, не желая продолжать.

— Кажется, в Существе наконец-то пробудилось сострадание, – прошептала Алина, кладя голову мне на плечо и теребя край рукава.

— Боюсь, даже слишком.

— Сострадание – это сила. Чтобы познать врага, нужно уметь чувствовать.

— Не знаю, сколько еще смогу сострадать отцу.

— Ты хочешь сказать, что бросил семью ради меня?

— Я бросил их как минимум десять лет назад, и это давно назревало. Но надо было раньше.

— Насколько раньше?

— Настолько, чтобы, может быть, оказаться достойным тебя, когда мы встретились.

Алина застыла, взгляд был отсутствующим. Перестала теребить мой рукав, и челюсть ее, прижатая к моему плечу, напряглась, но она не отстранилась.