Книга Арахнид, страница 30 – И. В. Офелия

Когда меня одолевала тоска по ней, я возвращался мыслями к нашим общим мгновениям. Имели ли они для нее хоть какой-то смысл, помимо грубой физической потребности? Уверен, она задавалась тем же вопросом, хотя я все же верил, что между нами существовала немая связь, способная развеять ее мелкие сомнения. Я отказывался верить, что она всерьез не желала меня больше видеть. Она не могла этого хотеть.

Я был убежден, что она найдет меня, как только сбежит, как только станет безопасно.

А между тем она жила – спокойно, тихо, вовсе не спеша искать меня. Она устроила свою жизнь куда лучше, чем прежде.

Разумеется, я не ждал, что она бросится мне в объятия с признаниями в вечной любви, но и не думал, что она вовсе от меня отвернется. Это наполняло меня неописуемой яростью, достаточной, чтобы спалить весь мир, будь у меня под рукой канистра бензина и коробок спичек.

Непрестанная дрожь в руках не желала утихать. Это был докучливый нервный тик, преследовавший меня всякий раз, когда мне являлся ее образ. Я не мог понять, вызван ли он тревогой, голодом или гневом. Скорее всего, всем сразу, учитывая, что я смотрел на нее. На единственную, кто был способен вызвать во мне столь животную реакцию.

У самой кромки воды располагалась площадка для отдыха. Вдоль пирса выстроились небольшие круглые столики с такими же изящными стульями. В теплые дни это, вероятно, было идеальное место для чаепития или ланча. Но лишь один человек мог находиться здесь в такую сибирскую стужу, наблюдая за чем-то столь обыденным, как замерзшая вода.

Алина сидела лицом к реке, спиной ко мне, пока я наблюдал издали. Она что-то разглядывала, погрузившись в глубины собственного сознания. Я понял это, потому что на ее сигарете скопилась так и не осыпавшаяся зола, а тлеющий кончик давно погас от ее невнимания.

Ее волосы цвета полночи туго заплетены в косы, собранные с предельной аккуратностью. Пальто на ней явно было недостаточно теплым для такой погоды – скромное, черное, шерстяное. Как типично. Вечно она носит по чему-то траур.

Она была пленительна в своей тоске. Сияла в ней, как ни странно.

Мне хотелось крикнуть ей, заставить обернуться, чтобы вновь увидеть безжалостные глаза. Единственное, что могло быть холоднее сегодняшнего ледяного ветра, – ее взгляд. Я и забыл, как сильно скучал по нему. Как жаждал увидеть эти глаза вновь, даже если в них не будет и тени былой привязанности.

Вся моя кипящая ярость улеглась, сменившись ровным, глухим тлением.

Алина вернула внимание к сигарете, стряхнула пепел и вновь прикурила. Скулы стали резче, изящная шея – выразительнее. В глазах не было той усталости, что я помнил. Скорее, она теперь реже хмурилась.

О, как же я хотел снова стать причиной тех ее яростных гримас.

Ноги понесли меня вперед, прежде чем разум успел вступить в борьбу. Я приблизился. Рука потянулась к ней – я и сам не понимал, какой вариант мне милее: сжать ее горло или ласково коснуться этой нежной кожи. Мне вновь захотелось вцепиться пальцами в эту бесконечную темную гриву, склонить ее к своей воле. Заставить кричать – для меня или на меня, лишь бы быть единственным, кто услышит этот крик.

Я уже почти чувствовал ее запах.

Осязал ее.

Вкушал ее.

Мороз пробрал меня до самых костей, волосы на затылке зашевелились, вставая дыбом. Я содрогнулась и наклонилась, чтобы стряхнуть окурок из мундштука в воду.