Книга Византийский айфон, страница 2 – Дмитрий Шерстенников

Жизнь, определённо, удалась Кириллу — он живёт в просторной двухэтажной квартире, унаследованной от дедушки наркома. Большую центральную залу Кирилл использует как мастерскую. Там ему позируют заказчики, туда доносится негромкий колокольный звон от соседней церквушки 16 века, там же проходят вечеринки: обрастать связями Кириллу удается, не отрываясь от dolce vita.

Вообще, Кирилл умный и ироничный, я знаю только один его недостаток. Там же, в зале, накрытая тряпкой, стоит картина, которую он давно пишет и переделывает. Это — не для продажи, для души. Название картины менялось раза три, сейчас это, кажется: «Одиночество». Картина изображает митинг оппозиции. На фоне безобидной митинговой рутины — задорных тинейджеров, антипутинских плакатов, деловитых полицейских у рамок металлодетекторов — на переднем плане, вполоборота — грустное лицо немолодого человека с бородкой. Как Кирилл ни боролся с портретным сходством, оно проступает. Картина много значит для Кирилла, шутки над ней он считает шутками над самой идеей борьбы с режимом и отказывается их понимать. Так что необходимость хвалить какую-нибудь свежедописанную фигурку провокатора на заднем плане — неприятный, но обязательный ритуал.

В остальном Кирилл очень мил. Что касается внешности, то надо признать, что он толстяк. Но при этом он высокого роста. Толщина не портит его: вызывающе выпирающее брюхо компенсируется налитыми мышцами руками и ляжками. У мольберта этот гигант обычно стоит в глубоко расстегнутой яркой рубахе, как актер на сцене. Элегантная бородка на интересном сосредоточенном лице, дорогие духи и всегдашняя готовность на мальчишескую оживленность составляют формулу его обаяния. Кирилл, если говорить прямо, пожилой толстый холостяк. Но почти всегда, когда приходишь к нему, уже из прихожей слышишь смех молодых незнакомых женщин.

Первое, что замечаешь в обстановке зала-мастерской, это старый аквариум — видно, что его много чинили и, кажется, не очень часто меняют воду — так что, светящийся и булькающий, он кажется ведьминым котлом. Помимо занавесов и кресел, необходимых для позирования, мольберта, столика с красками, рам, сваленных в углу — мастерская полна всевозможных интересных вещей, хранящихся, как для добавления их в картины, так и просто так. Это и ливанский сундук с квадратными заклепками, и «средневековый» тяжёлый серебряный кубок, и чёрные неприличные африканские фигурки, и настоящий янычарский ятаган — с маленькой рукояткой и расширенным у острия клинком. На блюде рассыпаны старинные монеты, среди которых редчайший византийский серебряный гексаграм 7 века. Про монеты — я знал, откуда они взялись: их Кириллу приносил его двоюродный брат Марк. Марк — тоже художник, но бедный (его я и имел в виду, когда описывал бедных художников). С Марка-то все и началось. Точнее — с того, что девять дней назад он погиб (я пришел как раз, выпить за него).

Марк умер не обычной смертью. Его убили, причём экзотическим способом, словно дело происходило не в московской современной жизни, а в английском детективе. Его застрелили свинцовым шариком — «антикварной» пулей, судя по всему, выпущенной из старинного же ружья. Все сразу связали это убийство с попытками Марка заниматься антикварным бизнесом. Вообще, Марку не везло в жизни. Хоть номинально Марк и считался художником, но заказов на картины у него давно не было, и, чтобы прокормить семью, он брался за любую работу — то расписывал детскую в особняке Кириллова клиента, то скупал зачем-то подержанные айфоны, то пытался торговать злополучным антиквариатом. Неудивительно, что, в конце концов, он мог попасть в темную историю.