Книга Жених В Наследство. Каменное сердце горгульи, страница 27 – Олли Эш

— Расскажи о нём.

— О чём тут рассказывать? Он взял меня под опеку, когда мне было десять. Формально — потому что других родственников не было. На деле, чтобы прибрать к рукам поместье. Я была ему не нужна. Обычно он звал меня обузой или лишним ртом. Напоминанием о сестре, которую он, кажется, никогда не любил.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Он не бил меня, если тебе интересно это. Он просто... уничтожал. Медленно. Каждый день. «Ты бесполезна». «Твой дар — проклятие». «Некроманты никому не нужны, будь благодарна, что я тебя кормлю». К двенадцати годам я уже знала, что я — ошибка. К пятнадцати — смирилась. К двадцати — научилась прятать всё за сарказмом и мрачностью. Это удобная броня. Через неё трудно пробиться.

— Но ты живешь, — сказал Тристан тихо.

— Да, я выжила. Это трудно назвать жизнью.

— Не правда. Ты работаешь. Помогаешь людям, даже когда они жалуются на твою улыбку. Ты не сдаёшься. Нашла квартиру после того, как тебя выставили из родового поместья, и начала всё сначала. Это сила.

Я молчала. Никто никогда не называл меня сильной. Странной — да. Мрачной — сколько угодно. Некроманткой с жуткой улыбкой. Но не сильной.

— Ты тоже, — сказала я наконец.

— Что — я?

— Ты тоже сильный. Потерял всё — любовь, дом, будущее. Обратился в камень от боли. А теперь... учишься варить кофе и пользоваться телефоном.

Он не ответил. Только крыло, сложенное за спиной, чуть шевельнулось и сдвинулось в мою сторону — словно хотело обнять, но не решалось.

— Знаешь, — сказала я, глядя на звёзды, — когда-то я думала, что проклятие — это самое худшее, что со мной случилось. Теперь я не уверена.

— Почему?

— Потому что без проклятия я бы тебя не встретила. То есть встретила бы — как статую в саду. Но мы не смогли бы узнать друг друга по-настоящему.

Он долго смотрел на меня. Потом произнёс — очень тихо, почти шёпотом:

— Я рад, что ты меня поцеловала.

Я фыркнула.

— Это был глупый порыв. Я просто устала.

— Как видишь, глупые порывы иногда меняют жизнь.

— Твою или мою?

— Обе.

На востоке, над крышами, начало светлеть. Звёзды бледнели одна за другой, растворяясь в сером предрассветном небе. Где-то зачирикала первая птица — робко, неуверенно, словно пробуя голос после долгой ночи.

— Рассвет, — сказала я, ёжась. — Мы просидели здесь долго.

— Ты замёрзла.

— Немного.

Тристан подвинулся ближе, и я почувствовала исходящее от него тепло — не сильное, но ощутимое, как от нагретого солнцем камня. Он умел регулировать температуру своего тела, но обычно оставался прохладным. Сейчас он стал теплее. Специально для меня.

— Иди сюда, — сказал он.

Я придвинулась ближе, прислонилась головой к его плечу. Камень был твёрдым, но не холодным. Плед сполз, и он поправил его, укрывая меня до подбородка. Крыло, невесомое для него, легло сверху, как одеяло.

— Тристан?

— Да?

— Расскажи ещё что-нибудь о звёздах.

— Что именно?

— Всё равно. Просто говори. У тебя красивый голос.

Он начал говорить — тихо, размеренно, как сказку на ночь. О том, как называли звёзды триста лет назад. Называл созвездия, которые теперь выглядят иначе, потому что мир вращается, и ничто не стоит на месте. Упомянул легенду, что в самой яркой звезде, по старым поверьям, жила душа ведьмы, которая слишком сильно любила и отказалась уходить за грань.