Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 174 – Ксения Соболева

Поздно ночью, когда Каэль ушёл, Лиор заперла листы в лекарском сейфе, а мне всё-таки велела спать в соседней палате, я долго лежала с открытыми глазами. Передо мной снова и снова вставали таблички на ящиках. Элла. Мирен. Алиса. Севан. Нара. Рой. Ильда. Мариэль. Лиана. Имена, которые не должны были стоять в одной линии, но стояли. Я думала о прежней хозяйке этого тела и понимала: вернуть её имя теперь означало не только снять с неё позор. Это означало вытащить из темноты всех, кого хоронили тем же способом.

Она была не первой.

И, если мы проиграем, я тоже не буду последней.

Утром я добавила в лист с клятвой новую строку:

«Я больше не ищу убийцу одной Лианы Вейр. Я ищу комнату, где академия прятала мёртвых, чтобы живые продолжали верить в порядок».

Браслет на запястье молчал.

Может быть, устал.

А может быть, даже он не решился спорить с мёртвыми.

Глава 18. Ректор под подозрением

К утру после комнаты забытых имён я впервые поняла, что подозрение может быть тяжелее ненависти. Ненависть проста. В ней есть направление, жар, почти честность. Ненавидишь — значит, уже решил, кто стоит напротив, где у него сердце и куда нужно бить, если когда-нибудь хватит силы. Подозрение же не даёт роскоши прямого удара. Оно живёт рядом с тобой, садится на край кровати, пока ты пытаешься уснуть, идёт следом по коридору, смотрит твоими глазами на каждую мелочь и шепчет: «А если ты ошибаешься? А если именно тот, кому ты начинаешь верить, держит в руке нож? А если все его опоздания — не вина, а расчёт?»

Каэль Арденн становился опасен для меня не потому, что был ректором, драконом, хранителем печатей и человеком, который мог одним распоряжением превратить мою жизнь в закрытую папку. К этому я почти привыкла. Настоящая опасность заключалась в том, что у меня всё чаще не получалось ненавидеть его ровно.

А я не любила неровностей там, где речь шла о выживании.

После ночного разговора в лекарском крыле он действовал быстро. Слишком быстро для человека, который якобы только сейчас увидел масштаб гнили под мрамором академии. К утру магистр Орн был официально отстранён от доступа к материалам моей жалобы «до прояснения пересечения дисциплинарных полномочий с предметом расследования». Формулировка сухая, но в коридорах она прозвучала как удар. Старший архивариус внезапно получил распоряжение пройти проверку служебных контуров и сдать ключи от нижних хранилищ на сверку. Мастер Гравен был введён в комиссию как представитель боевой кафедры, магистра Сорн — как представитель этики, Лиор — как лекарь с правом закрытого заключения, а магистра Дейн — как специалист по родовым откликам. Всё выглядело почти правильно. Почти смело. Почти как начало настоящего расследования.

И именно это меня тревожило.

Потому что если Каэль мог так быстро двигать фигуры сейчас, почему он не двигал их раньше? Почему письмо с его именем привело Лиану в Северную башню? Почему его печать проснулась в ночь ритуала, а он всё равно опоздал? Почему именно он скрыл результаты испытания крови, изъял кристаллы и запретил открыто обсуждать чёрно-алый отклик? Почему браслет, пусть и искажённый Орном, всё равно появился на моей руке через его подпись? Почему почти каждая дверь, за которой я находила следы чужой смерти, открывалась ключом, лежавшим если не в руке Каэля, то рядом с ней?