Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 231 – Ксения Соболева

Лиор стояла рядом и молчала.

Это было хуже, чем если бы она сразу начала ругаться. Я чувствовала, как она читает документ вместе со мной, как в ней поднимается злость, но не та, громкая, которой она обычно защищалась от академической мерзости. Это была злость бессильная и потому опасная. Она знала: распоряжение оформлено грамотно. После магического отката, соединения крови, древнего охранного заклинания и найденных документов любой внешний проверяющий признал бы временное ограничение разумным. Более того, если бы Каэль не выписал его, Совет крови мог бы сказать, что ректор снова подвергает меня опасности ради собственной скрытой игры. С точки зрения бумаги всё было почти безупречно.

С точки зрения моей кожи — снова ошейник, только без металла.

— Он просил передать ещё что-нибудь? — спросила я служителя.

Тот побледнел, будто сам вопрос был нарушением распорядка.

— Нет, кадетка Вейр. Только распоряжение.

— Разумеется.

Служитель поспешно поклонился и ушёл. Дверь закрылась. Я всё ещё держала лист в руках. Под пальцами бумага была плотная, дорогая, ректорская. Вчера ночью эти руки держали кровь Каэля. Вчера его губы были на моих. Вчера он сказал, что поцелуй не станет поводком, клеткой, слабостью, которую он запрёт. Вчера я не знала, верю ли. Сегодня получила ответ.

Лиор медленно взяла у меня документ, перечитала и положила на стол.

— Я поговорю с ним.

— Не надо.

— Лиана.

— Не надо, магистр. Если он решил снова запирать меня из страха, пусть хотя бы не прячется за вашими переговорами.

— Это может быть временная внешняя мера.

Я посмотрела на неё.

Она поморщилась, будто собственные слова ей не понравились ещё сильнее, чем мне.

— Я не оправдываю. Я пытаюсь понять поле.

— Я тоже понимаю поле. Вчера я сказала ему, что не стану слабостью, которую он потом запрёт. Сегодня он запретил мне покидать учебное крыло.

— Формально не только он—

— Не надо, — повторила я тише. — Пожалуйста. Не делайте его решение умнее, чем оно есть. Я устала от умных причин, по которым со мной обращаются как с вещью, которую надо переставить подальше от огня.

Лиор замолчала.

Я ждала злости. Ждала привычного внутреннего жара, который помогал выпрямить спину. Но вместо него пришла пустота. Странная, холодная, почти аккуратная. Как будто внутри всё наконец устало возмущаться. Браслет сняли, а привычка к удару осталась. Я смотрела на распоряжение и чувствовала не только предательство, нет. Предательство слишком чистое слово. В нём есть ожидание верности. А я ведь сама говорила, что не доверяю. Сама повторяла: союз вынужденный, не друзья, не спаситель и спасённая. Но всё равно боль была. Не потому, что он ограничил доступ. Потому что сделал это после того, как увидел меня настолько открытой, насколько никто в этом мире ещё не видел. После крови, воспоминаний, поцелуя, моего отказа становиться его запертой слабостью. Он не просто не услышал. Услышал — и всё равно выбрал привычный путь.

Вот за это я его в тот момент почти возненавидела.

Почти.

Потому что ненавидеть полностью мешала память о его ладони, дрожащей от отката. О его лице после поцелуя. О том, как он ждал моего согласия перед соединением крови, хотя древняя тень уже рвала коридор. О том, что он действительно боится меня потерять. И это делало его решение не менее жестоким, а более мучительным. Когда враг ставит клетку, всё ясно. Когда клетку ставит человек, который только вчера держал твою кровь в своей и целовал так, будто смерть уже стояла у тебя за спиной, — стены становятся теснее.