Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 278 – Ксения Соболева

Лиор встретила нас у верхнего контура.

Ей хватило одного взгляда на моё лицо, чтобы все заготовленные ругательства умерли невысказанными.

— Что нашли? — спросила она.

Я протянула ей руку, и она сжала мои пальцы. На этот раз не как лекарь, проверяющий пульс. Как человек, заранее готовый услышать плохое.

— Камеру, — сказала я. — Там держали женщину с знаком Морвэйнов. На стене было имя Мариэль. И фраза: Элиара не сгорела.

Лиор побледнела.

Гравен тихо добавил:

— И детские кольца в других камерах. Это место надо вскрывать не как архив. Как преступление.

Лиор посмотрела на Каэля.

— Вы всё зафиксировали?

— Предварительно. Полный протокол — только после правильного вскрытия. Камеру нельзя трогать без свидетелей.

— Хорошо. Значит, хоть один из вас сегодня использовал мозг.

— Это была Лиана, — сказал Каэль.

Лиор посмотрела на меня. В её глазах было столько боли, что я почти пожалела, что сказала сразу. Но скрывать было нельзя. Никогда больше.

Позже, уже в каморке, когда Лиор всё-таки проверила меня, напоила настойкой и ушла писать закрытое лекарское заключение о реакции родового знака на нижние печати, я открыла лист с клятвами. Рука устала. Голова болела. Под левым ребром знак всё ещё был тёплым.

Я написала:

«Сегодня печати под академией признали Лиану Вейр не случайной полукровкой, а законной наследницей седьмой строки. Если это правда, то вся моя жизнь здесь началась не с ошибки, а с долгой охоты».

Потом ниже:

«В катакомбах мы нашли камеру. Там была женщина с знаком Морвэйнов. На стене имя Мариэль и слова: “Элиара не сгорела”. Значит, мать Лианы или та, кто сохранила её кровь, могла быть не мёртвой страницей хроники, а заключённой под академией».

Я остановилась, чувствуя, как горло сжимается.

И добавила последнюю строку:

«Если Мариэль прятали, держали или заставили исчезнуть, я найду её след. Не как дочь служанки, которой велели знать место. Как дверь, которую они не сумели закрыть».

В зеркале на стене в этот раз не дрогнул красный свет.

Вместо этого мне показалось, что в глубине стекла на миг проступила женщина. Не прежняя Лиана. Старше. С тёмными волосами, усталым лицом и знаком у ребра, похожим на мой.

Она не сказала ничего.

Только смотрела так, будто ждала меня очень долго.

Глава 31. Мать позорницы

Камеру под академией открывали на следующий день уже не как тайник, а как место преступления. Это было слово Гравена, и оно неожиданно оказалось самым точным из всех возможных. Не «объект нижнего контура», не «помещение удержания», не «историческая камера временного содержания носителей риска», не та бесстыдная мёртвая шелуха, которой академия любила оборачивать человеческую боль, чтобы та не пачкала пальцы благородным людям. Место преступления. Камень, дверь, печати, кольца в стенах, кровавые надписи, детские царапины на старых плитах, тёмно-алый след изнутри — всё это переставало быть частью неудобной древности и становилось свидетельством. А свидетельство, как я уже выучила, нужно было не только найти. Его нужно было сохранить от тех, кто умеет убивать бумагу, камень и память с одинаково спокойным лицом.

Каэль настоял на трёх протоколах ещё до спуска. Один — ректорский, с печатью Арденнов, чтобы никто не мог сказать, будто вскрытие произошло без хранителя академии. Второй — лекарский, под рукой Лиор, потому что всё, что мы могли найти в камере, касалось живого и мёртвого тела, памяти, крови, насилия над личностью, а не только старых печатей. Третий — преподавательский, где Гравен выступал свидетелем от боевой кафедры, а магистра Дейн — специалистом по родовым откликам и древним контурам. Сорн тоже хотела присутствовать, но Каэль отказал: после суда чести она уже была слишком заметной фигурой для Роанов, а кроме того, каждый лишний участник увеличивал риск утечки. Тарен, разумеется, официально не шёл. Неофициально же он за ночь подготовил для Лиор список древних слов Морвэйнов, связанных с удержанием, памятью, добровольным согласием и родовым именем, и передал его через коробку с лекарскими бинтами. На верхнем листе стояла короткая пометка: «Если на стене будет слово “пустая”, это не о смерти. Это о лишении памяти». Я прочитала эту строку и долго смотрела на неё, не двигаясь.