Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 279 – Ксения Соболева

Пустая.

До этого момента я думала о Мариэль Вейр как о мёртвой или спрятанной. Как о служанке с вырезанным происхождением, женщине, которую поставили ниже всех, чтобы её кровь не увидели те, кто смотрит только на гербы. Я думала о ней как о матери прежней Лианы — тихой, покойной, почти несуществующей в чужих рассказах, оставшейся в жизни дочери не человеком, а пустым местом. Но слово Тарена ударило в другое. Лишение памяти. Что, если Мариэль была рядом с тайной и не знала, что стоит рядом? Что, если она жила в академии, чистила чужие комнаты, стирала формы высокородных девочек, опускала глаза перед теми, кто когда-то уничтожил её дом, и не помнила, что её собственная кровь имеет право открыть двери под их ногами? Что, если прежняя Лиана росла не просто дочерью служанки, а дочерью украденной наследницы, лишённой имени так аккуратно, что сама мать не могла передать дочери даже ненависть?

Эта мысль была хуже смерти.

Мёртвых можно оплакать. Пропавших — искать. Но человек без памяти о себе существует как дом с вырванными несущими стенами: снаружи он может стоять, улыбаться, работать, рожать ребёнка, укладывать его спать, рассказывать бедные маленькие сказки о том, что доброта однажды поможет выжить. А внутри всё держится на пустоте, которую сделали другие.

Лиор заметила, как я побледнела, когда читала записку.

— Что?

Я протянула ей лист.

Она пробежала глазами, и её лицо изменилось. Не резко, но достаточно.

— Лишение памяти, — сказала она тихо. — Значит, моя догадка была не такой уж безумной.

— Вы подозревали?

— У Мариэль Вейр были странные лекарские отметки. Очень старые. Я видела их в обрывках хозяйственных выписок ещё до всего этого, когда Лиана только попала в академию. Тогда решила, что это последствия болезни или тяжёлых родов. Сейчас понимаю: часть симптомов похожа на грубую блокировку родовой памяти.

Я медленно сжала пальцы.

— Вы видели и молчали?

Она подняла глаза. Не обиженно. Устало.

— Я видела бедную служанку с провалами памяти, головными болями и запретом на полную кровную проверку, подписанным выше моего доступа. Таких женщин в академии было больше, чем должно быть. Я могла лечить боль. Не могла вскрывать приказы Совета крови без доказательств.

Слишком честный ответ. И снова тот же круг: кто что видел, кто что мог, кто молчал, потому что не имел достаточно власти, достаточно доказательств, достаточно безумия, чтобы ударить раньше. От этой правды не становилось легче. Но она хотя бы не пряталась.

— Сегодня не будем молчать, — сказала я.

— Сегодня будем очень осторожно говорить, — ответила Лиор. — Разница важна, если не хотим, чтобы камера уничтожила последние следы.

Мы спустились после второго ночного звона. На этот раз не тайно, но и не открыто. В журнале верхнего контура Каэль собственноручно записал: «Плановый осмотр нижних печатей после сбоя седьмого узла». Плановый. Я почти усмехнулась, увидев это слово. В этой академии даже спуск к камере, где, возможно, держали мою мать или её мать, становился плановым осмотром. Но теперь я лучше понимала: иногда ложь в журнале нужна, чтобы правда успела дойти до протокола. Не нравилось. Но понимала.

Седьмая ниша открылась быстрее, чем накануне. Даже слишком быстро. Я коснулась камня, и тёмно-алые линии вспыхнули не робко, а уверенно, словно дверь уже знала мою руку и ждала возвращения. Каэль стоял рядом, не вмешиваясь, но его серебряный контур был готов подхватить внешние печати, если они попытаются закрыться. Гравен шёл первым после открытия прохода, Лиор — сразу за мной, Дейн — позади с набором кристаллов, дрожащих от близости к нижним узлам. По дороге к первому залу я снова положила руку на карман, где лежал лист с именами мёртвых полукровок. Сегодня я взяла его опять. Не могла иначе. Если внизу действительно заговорит кровь Морвэйнов, пусть она услышит не только меня.