Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 282 – Ксения Соболева

Рядом молодая Лиана — совсем маленькая, лет пяти. Тёмные волосы, большие глаза, худенькие руки, платье, перешитое из чужой формы. Она стоит за матерью и тоже смотрит на кадетов.

— Мам, а у меня будет огонь?

Мариэль вздрагивает.

Не от вопроса. От слова «огонь». Где-то глубоко внутри неё открывается трещина, за которой ревут драконы, горит дом, женщина с лицом Элиары — или, может быть, сама Элиара — прижимает к груди ребёнка и говорит: «Не отдавай имя». Но всё это исчезает за белой стеной.

Мариэль опускается перед дочерью на колени, поправляет ей воротник.

— У тебя будет то, что ты сумеешь сохранить, — говорит она.

— А что надо сохранять?

Мариэль улыбается. Печально. Пусто. Нежно.

— Себя, маленькая.

Маленькая Лиана не понимает. Обнимает мать за шею. Мариэль на секунду закрывает глаза, и её ладонь ложится на левый бок ребёнка — туда, где под тканью у Лианы маленькое тёмное пятно. Пальцы матери замирают. Она не помнит, что это значит. Но рука дрожит.

Снова смена.

Лекарское помещение. Мариэль лежит после родов, бледная, почти прозрачная. Рядом младенец — Лиана. Лиор моложе, но уже с тем же упрямым взглядом, стоит у стола с травами. На пороге — мужчина в тёмной форме дисциплинарного крыла и женщина с алой родовой брошью Роан. Они говорят тихо, но отпечаток держит смысл.

— Ребёнок с отметиной?

— Слабой.

— Открытая проверка запрещена.

— Мать?

— Память держится. Прорывов мало.

— Если девочка проявится?

— Наблюдать. Не трогать до учебного возраста.

Мариэль, казалось бы, спит. Но глаза её открыты. Она слышит. Может быть, не понимает всех слов. Но слово «отметина» проходит через блокировку, как игла через ткань. Она с трудом поворачивает голову к младенцу. Видит маленькое родимое пятно у ребра. В этот миг в её глазах вспыхивает ужас. Не знание — ужас до знания.

«Не отдавай», — шепчет она почти беззвучно.

Кто-то у порога резко поворачивается.

Белая пустота снова падает на неё.

Отпечаток дрогнул так сильно, что я услышала голос Лиор уже из настоящего:

— Лиана, дышите. Дышите. Вы в камере. Вы со мной.

Я вдохнула, но память потянула глубже.

Ещё сцена.

Ночь. Мариэль в этой самой камере. Старше. Измученная. Значит, её вернули сюда позже. Не сразу после родов. Через годы? После того, как Лиана поступила? Она сидит у стены и царапает камень обломком металла. Пальцы в крови. На стене уже есть слова: «Мариэль — не отдавать». «Если девочка выживет, пусть будет Вейр». «Элиара не сгорела». Теперь она добавляет новые строки, но рука дрожит, память уходит волнами.

«Дочь не знает».

Царапина глубокая.

«Лучше не знает».

Ещё глубже.

«Если вспомнит — они придут».

Она прижимается лбом к стене.

— Прости, — шепчет она. — Я не смогла дать тебе имя. Только спрятать.

Сердце в моей груди остановилось.

Моя мать. Мать Лианы. Мариэль. Не служанка по рождению. Не просто бедная женщина из хозяйственного крыла. Скрытая наследница уничтоженного дома или дочь наследницы, лишённая памяти, отданная в услужение, чтобы преступление Совета стало невидимым. Она росла, жила, работала в академии рядом с теми, кто держал её кровь под замком. Родила дочь, увидела родовой знак и не могла даже рассказать, что он значит. Её материнство стало последней формой сопротивления: не назвать, чтобы не выдать. Не рассказать, чтобы не привести убийц раньше времени. Спрятать дочь под фамилией Вейр, под служебной одеждой, под чужим смехом, под низким местом, которое должно было быть безопаснее высоких гербов.