Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 284 – Ксения Соболева

— Дейн записала. Я записала. Каэль записал. Достаточно.

Каэль очень осторожно убрал мою ладонь от двери. Связь рванулась, не желая отпускать, но он разрезал её серебряной нитью. Не больно. Точно. Дверь потемнела. Тёмно-алая линия снова стала тонкой, спящей.

Я сидела на полу подземного прохода, прислонившись спиной к стене, и пыталась дышать. Лиор опустилась рядом, проверяя мои зрачки, пульс, знак под ребром, ладони. Каэль стоял чуть в стороне, и я чувствовала, как ему хочется подойти ближе, но он держит себя. После всего, что я увидела, эта его осторожность была не малостью. Она была необходимостью.

— Мариэль, — сказала я. Голос не сразу подчинился. — Она была не служанкой.

— Да, — ответил Каэль.

— Её лишили памяти.

Лиор сжала губы.

— Похоже на глубокую родовую блокировку. Не просто стирание. Переписывание статуса.

— Отдали в услужение, чтобы спрятать.

— Да.

— Прежняя Лиана росла рядом с тайной собственного происхождения и не знала.

Никто не ответил.

Что тут можно было сказать? Девочка росла под самым сердцем академии, в которой под камнем держали историю её рода. Она носила фамилию, придуманную как укрытие. Любила ректора, потому что в нём видела высоту, не зная, что его дом держит ключи от печатей, отнятых у её крови. Терпела смех высокородных, не зная, что многие из их домов боялись её не слабости, а права. Писала письма, мечтая быть увиденной, а всё это время кто-то уже наблюдал: проявится ли кровь, вспомнит ли знак, откроется ли дверь.

— Главный зал печатей, — сказала я.

Каэль поднял глаза.

— Вы видели?

— Мариэль сказала: если Лиана откроет главный зал, правда о перевороте станет доступна не только Совету. Там спрятано доказательство старого переворота.

— Это может быть центральный узел, — произнёс он медленно. — Ниже первого зала. Я не имел доступа.

— Потому что вы хранитель, но не наследник.

— Да.

— И моя кровь может открыть.

— Да.

— Вот почему они пытались довести Лиану до проявления. Не просто узнать, Морвэйн ли она. Им нужен был ключ.

— Или нужно было убедиться, что ключ можно сломать до того, как он узнает себя.

Я закрыла глаза.

Мужчина в отпечатке сказал: «Главный зал печатей откроется только той, кто знает себя». Вот почему они делали её смешной. Вот почему «позорница» было не просто унижение. Это было оружие против знания себя. Если девочка поверит, что она ошибка, дурочка, грязь, случайная низкая кровь, дверь не признает её или она сама не решится назвать себя. Они не только скрывали имя. Они строили внутреннюю клетку, чтобы даже при открытой двери Лиана не смогла войти.

— Они убивали её самоощущение, — сказала я. — Не только репутацию. Само право сказать: я не случайная.

— Да, — сказал Каэль.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— А вы продолжили, когда зачитывали приказ о позоре.

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Да.

Лиор тихо сказала:

— Сейчас не время—

— Нет, время. Потому что это всё одно. Клеймо, слухи, письма, фан-клуб, служанка, позорница, нестабильная, одержимая. Всё это не случайные оскорбления. Это замки. Каждый должен был удержать её от знания себя.

Я говорила и чувствовала, как внутри что-то становится яснее. Больно, но ясно. Прежняя Лиана не была слабой потому, что плакала. Она была осаждённой. Её атаковали в том месте, где Морвэйнская кровь была сильнее всего: в праве на добровольное имя. Если согласие — основа седьмой линии, то человека надо довести до состояния, где он сам согласится быть ничем. Тогда дверь не откроется. Тогда кровь не назовёт себя.