Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 62 – Ксения Соболева

Я села на кровать, положила дневник на колени и долго не открывала. После первого чтения у меня осталось ощущение, будто я заглянула в чужую спальню и увидела не просто беспорядок, а открытые раны. Сегодня нужно было идти дальше. Не просто искать последние записи, где упоминались письмо и Северная башня, а понять Лиану. Не как тело, не как набор чужих воспоминаний, не как бедную девочку, за которую удобно злиться. Понять её ход мыслей, её слабости, её надежды, потому что убийцы часто используют не только обстоятельства. Они используют человека против него самого. Если прежнюю Лиану заманили письмом якобы от ректора, значит, кто-то очень точно знал, в какую дверь её души постучать.

Я открыла дневник с начала.

Первые страницы я уже видела, но теперь читала медленнее, не проглатывая факты ради немедленной пользы. Почерк Лианы тогда был ровнее, круглее, почти детским в своей старательности. Она писала о матери, о кухне, где иногда помогала чистить овощи, о старом окне в комнате прислуги, через которое видела небо над чужим садом. Писала о том, как мать кашляла по ночам и всё равно вставала раньше всех, потому что господам не полагалось ждать горячей воды. Писала, что Мариэль умела смеяться тихо, чтобы не слышала экономка, и петь без слов, когда стирала бельё. В этих ранних записях почти не было злости. Была усталость, тревога, любовь и какая-то невозможная, упрямая вера в то, что мир всё-таки устроен не только для тех, кто родился наверху.

«Мама говорит, - писала Лиана, - что хорошее происхождение бывает не только у крови. Бывает хорошее происхождение у поступка. Если ты сделала честно, значит, хотя бы это в тебе благородное. Я спросила, почему тогда господа благородные уже от рождения. Она засмеялась, а потом закашлялась. Сказала: потому что им слишком страшно начинать с поступков».

Я остановилась, перечитала фразу дважды и положила ладонь на страницу. Мариэль, служанка с кашлем и руками, пахнущими лавандовым мылом, возможно, была умнее половины преподавателей Академии драконьей крови. И, возможно, именно поэтому её дочери оказалось так трудно выжить. Детям, которых воспитывают в уважении к внутреннему достоинству, особенно больно попадать в места, где достоинство выдаётся по родовому списку.

Дальше шли записи о проверке крови. Я уже видела обрывок в памяти, но дневник давал не картинку, а дыхание события. Лиана боялась так сильно, что почти не спала накануне. Мариэль к тому времени уже умерла, и девочка пошла на проверку в старом сером платье, перешитом из материнского. Она писала, что хотела отказаться, потому что без матери чудо казалось не чудом, а насмешкой. Но потом вспомнила её слова: «Если чаша вспыхнет, не отступай», - и всё-таки пошла. Кровь ответила. Слабо, но ответила. Лиану приняли. Не радостно. Не торжественно. С отметкой о нестабильном происхождении, с минимальным содержанием, с отдельной каморкой у хозяйственного прохода. Но приняли.

«Сегодня мне выдали форму, - писала она в тот вечер. - Она большая в плечах и пахнет чужим шкафом, но я всё равно долго не снимала. Смотрела в зеркало и думала: вот, мама, я теперь настоящая. Не служанка. Не приживалка. Кадетка. Пусть младшая, пусть без дома, пусть все смотрели странно. Но чаша не стала бы лгать. Правда?»