Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 63 – Ксения Соболева

Я закрыла глаза. Бедная девочка. Если бы я могла ответить ей тогда, через страницы и время, я бы сказала: чаша, возможно, не лгала. Лгали люди вокруг неё. Но она этого ещё не знала. Первые недели её дневника в академии были почти мучительно светлыми. Лиана описывала витражи, библиотеку, первый учебный завтрак, где не поняла, какой ложкой пользоваться, запах чернил в аудитории, звон мечей во дворе, голоса драконов над дальними башнями. Она радовалась каждой мелочи. Даже тому, что в столовой ей выделили отдельную кружку с трещиной на ручке: «Она теперь моя, и никто не скажет, что я взяла чужое». Она учила устав, переписывала правила поведения, старалась запоминать имена. Она действительно думала, что если будет доброй, аккуратной, благодарной и послушной, то со временем академия привыкнет к ней, как привыкают к скромному предмету мебели в углу. Не полюбят - хотя бы перестанут спотыкаться взглядом.

А потом появились первые трещины.

«Леди Эвелина Роан сегодня спросила, кто разрешил мне сидеть за столом кадетов. Я показала знак. Она долго смотрела на него, потом сказала, что железо иногда имитирует благородный металл, если его плохо чистить. Все засмеялись. Я тоже попыталась, чтобы не было неловко. Кажется, получилось плохо».

Через несколько дней:

«Мира Дален подошла ко мне после грамматики и сказала, что Эвелина бывает резкой, но на самом деле не злая, просто её воспитывали в строгом доме. Она посоветовала не принимать близко к сердцу. У Миры очень добрые глаза. Я рада, что хоть кто-то со мной разговаривает не как с ошибкой».

Я поморщилась. Вот так обычно и начинается яд: не с оскорбления, а с мягкой ладони, которая объясняет, почему оскорбительница не виновата. Мира. Мягкие глаза. Тонкая, сладкая, осторожная. Прежняя Лиана нуждалась не в доказательствах дружбы, а в самом факте голоса, обращённого к ней без открытого презрения. И Мира дала ей это. Взамен получила доступ к её одиночеству.

Дальше в дневнике всё чаще появлялся Каэль.

Сначала - случайно. «Сегодня ректор произносил приветственную речь. Он говорит так, будто камни слушаются. Не громко, а всё равно слышно даже в последнем ряду. Он сказал, что кровь без дисциплины - это пожар в сухом лесу. Я записала. Наверное, важно». Потом чаще. «На тренировочном дворе магистр Арденн остановил поединок старших. Один кадет едва не сорвался в частичный оборот. Ректор просто положил руку ему на плечо, и тот сразу успокоился. Как это возможно?» Потом уже совсем откровенно: «Я знаю, что глупо писать о нём так много. Но когда он проходит по коридору, все становятся тише. Не от страха только. От того, что он настоящий. Не как остальные, которые кричат о роде. Он будто и так знает, кто он».

Я долго смотрела на эти строки. «Настоящий». Вот в чём была беда. Для Лианы, у которой отняли почти всё устойчивое, Каэль стал воплощением формы. Человек, которому не нужно просить разрешения быть собой. Человек, который, как ей казалось, может защитить порядок от жестокости. Она видела его издалека, слышала его речи, ловила отдельные фразы, приписывала им смысл, обращённый лично к ней. Влюблённость её была смешной только снаружи. Изнутри это была попытка выжить, прикрепить душу к чему-то высокому, сильному, неколебимому. Такие влюблённости редко имеют отношение к реальному человеку. Они возникают там, где человек слишком одинок, чтобы выдерживать мир без иконы.