Книга Женщины — серийные убийцы: как и почему они становятся монстрами, страница 244 – Питер Вронский

Подготовку к работе охранницы Ирма начала в июле 1942 года в женском концентрационном лагере Равенсбрюк. Надзирателей нацистских концлагерей отличала особая жестокость – жалость и милосердие считались у них проявлениями слабости. Стажерам вбивали в головы, что заключенные – враги государства, и обращаться с ними следует без малейшего снисхождения. По всем канонам психопатии, охранникам запрещалось вступать с заключенными в любые разговоры, кроме предусмотренных служебными обязанностями. Это гарантировало, что узник останется анонимным объектом их жестокости.

Чтобы пытки и наказания заключенных проходили как можно более бесстрастно (обычно их пороли палкой или розгой, за мелкое нарушение полагалось минимум двадцать пять ударов, за серьезное – максимум тысяча), наказывать их поручали не тем, кто доносил или выбирал меру наказания, а другим надзирателям. А значит, они выполняли приказ, не руководствуясь личными эмоциями или садистскими побуждениями. И в то же время участвовать в экзекуциях должны были все, отказаться не мог ни один охранник, даже если сам он не доносил о нарушениях.

Надзирателям СС полагалось быть суровыми, несгибаемыми и ненавидеть заключенных, за которых они отвечали. Даже во время дождя им запрещалось прятаться в укрытии, если узники продолжали работать на улице. Охранник не мог быть ни на йоту менее выносливым, чем вверенные ему заключенные.

Одна из узниц Равенсбрюка вспоминала, как в лагерь прибывали девушки-подростки, которых готовили в надзирательницы:

Попадая в лагерь, на первых порах новенькие обычно выглядели перепуганными, им нужно было время, чтобы стать такими же бесчеловечными и безнравственными, как и вышестоящие чины. Мы даже придумали такую невеселую игру: подсчитывали, сколько времени понадобится новой Aufseherin (надзирательнице), чтобы показать, на что она способна. Одной молоденькой двадцатилетней Aufseherin, которая поначалу настолько не понимала, как вести себя в лагере, что извинялась, сталкиваясь с заключенными, потребовалось ровно четыре дня, чтобы освоить нужную манеру, хотя для нее все это было совершенно внове.

Есть все основания полагать, что примерно половина охранниц получала явное удовольствие, избивая и нагоняя ужас на заключенных, особенно слабых, больных и напуганных. Одни принимались наносить побои с незатейливой грубостью крестьянки, которая дрючит осла, другие просто подчинялись обстоятельствам, чтобы не уронить лицо перед коллегами или мужчинами-эсэсовцами. В любом случае даже лучшие из них никак не реагировали, если в их присутствии избивали узников [232].

Никаких «нежелательных реакций»: никакой субъективации жертвы, никаких чувств и эмоций, никакого сострадания и милосердия. Состояние, близкое психопатии, в которое людей искусственно погружали с детства: идеологическая обработка, суровые условия и дисциплина делали свое дело. Но, как ни парадоксально, откровенный садизм в концлагерях нацисты осуждали как нечто «неподобающее». Убивать следовало хладнокровно, руководствуясь благородными государственными соображениями, а не ради извращенного личного удовольствия. Эсэсовцы, которые убивали, потакая своим патологическим слабостям или преследуя материальную выгоду (как это было с мужем Ильзы, Карлом Кохом), отвечали перед законом. Их ждали тюремные сроки или смертные приговоры, вынесенные трибуналом СС [233].